— Не знал, — сказал он. — Я так всегда, когда стоим больше трёх дней. Расслабляются.
Я собрал их у себя в половине девятого и распределил не по номерам, а по готовности.
— Идём не одной колонной и не одновременно, — сказал я. — Первым идёт Мельников: у него всё есть и люди спали. За ним — вторая рота, у неё есть боеприпас, но люди с работ; поднимем их в одиннадцать, дадим ещё два часа сна и накормим на ходу.
— А третий взвод третьей роты? — спросил Кутепов.
— А третий взвод третьей роты ждёт подвоза и выходит, когда получит, — сказал я. — И не за нами по пятам, а по маршруту, с точкой соединения. Ершов, где точка?
— Развилка у Дубков, — сказал Ершов, не заглядывая в карту. — Там их встретит проводник от Мельникова.
— Записал?
— Записал и продублирую связному.
Жаров пришёл сам, не дожидаясь вызова, и пришёл с промасленной тетрадкой.
Он был у нас с сорок второго и за эти два года из освобождённого механика стал тем, к кому идут все, у кого что-нибудь не едет.
— Товарищ капитан. Я слышал.
— Слышал — хорошо. Что у тебя на ходу?
— Две полуторки и трофейная, — сказал Жаров. — Трофейная с перебоями, я ей завтра хотел карбюратор перебрать, а теперь не успею, значит, пойдёт как есть и на ней поеду я сам.
— Мне нужно место под людей.
Он поднял на меня глаза.
— Под каких людей?
— Под тех, кого мы, может быть, отобьём, — сказал я. — Если колонну догоним.
Жаров помолчал, что-то подсчитывая.
— Под раненых или под ходячих?
— И тех и других. Считай на пятьдесят человек и считай честно.
— Пятьдесят не увезу за раз, — сказал он. — Увезу двадцать пять лёжа или сорок сидя, и то если по две ходки. Товарищ капитан, я вам сразу скажу, чтоб вы потом на меня не глядели: бортов у меня три, а ходка туда-обратно по такой дороге — полтора часа.
— Значит, планируем на две ходки и на полтора часа.
— И площадку надо, — сказал Жаров. — Чтоб не на дороге грузиться. Чтоб машина стояла, а люди шли к ней от укрытия, а не поперёк.
— Найдёшь по месту.
— Найду, — сказал он. — Я тогда с разведкой поеду вперёд, если пустите.
Самойлову я нашёл по телефону через полчаса — её батарея стояла в двенадцати километрах, и нас, по счастью, посадили на один провод через штаб бригады.
— Вера. Это Гринёв.
— Слышу, что Гринёв. Говори коротко, у меня тут сматываются.
— Нас подняли на час ночи. Идём на северо-запад, за колонной.
— За какой колонной?
— Немцы гонят людей. Наших. Разведка подтвердила: идут двумя дорогами, где-то в тридцати километрах.
В трубке помолчали.
— Гринёв, — сказала Самойлова, и голос у неё стал другой, рабочий. — Ты сейчас скажешь: «Вера, поддержи». А я тебе заранее говорю: по колонне я стрелять не буду, и никто не будет, и ты сам не попросишь.
— Я и не прошу.
— Тогда что?
— Дороги отхода, — сказал я. — Мне нужно, чтобы ты могла достать не колонну, а то, что за ней и перед ней: развилки, мосты, места, где они могут развернуться и уйти. И мне нужно, чтоб между нами был человек, который в темноте скажет тебе не «правее», а квадрат и ориентир.
— Осипов твой жив?
— Жив.
— Тогда посади Осипова на мою волну заранее, до выхода, и пусть он у меня проверит связь не один раз, а три, — сказала Вера. — И, Андрей. Если вы их догоните, я хочу знать от вас одну вещь как можно раньше.
— Какую?
— Где кончаются люди и начинается охрана, — сказала она. — Если ты мне этого не скажешь, я не выстрелю вообще. Так и знай заранее, чтоб потом не было разговоров.
— Я это и сам себе сказал, — ответил я.
Зося пришла на командный пункт в одиннадцатом часу, когда я уже стоял над картой с Мельниковым.
В этот поздний час я её здесь не ждал.
— Товарищ капитан. У меня к вам, и это, наверное, важно.
— Говорите.
— Вы ищете колонну.
— Ищем.
— У меня есть Стась, — сказала она. — Мальчик, который у меня в школе не пишет. Он был в этой колонне.
Я отложил карандаш.
— Как — был?
— Их гнали мимо нас в конце июня, — сказала Зося. — Его с матерью взяли в Подлесном. Он в дороге заболел, у него был жар, и на третьем привале мать его столкнула в канаву и велела лежать, а сама пошла дальше, чтобы не заметили. Его подобрала Кулиничиха через сутки.
Я слушал и чувствовал, как у меня становятся холодными руки.
— Он что-нибудь говорил про колонну?
— Он мало говорит, — сказала Зося. — Но он однажды сказал одну вещь, и я её запомнила, потому что не поняла. Он сказал: «мама шла, а я ехал».
— Ехал?
— Ехал, — сказала Зося. — Я спросила, на чём. Он сказал: в автобусе.
Мельников поднял голову от карты.
— Какой автобус в колонне?
— Я не знаю, — сказала Зося. — Я вам передаю его слова.
Я подошёл к ней и сказал то, что считал тогда и считаю до сих пор самым важным из сказанного мною в тот вечер:
— Зося Антоновна. Я вас очень прошу об одном. Не расспрашивайте его сейчас сами и не приводите его сюда.
Она нахмурилась.
— Я и не собиралась его приводить. Я хотела, чтоб вы знали.
— Я знаю. Слушайте дальше. Через полтора часа сюда придут разведчики. Они захотят его расспросить, и они будут правы, что захотят. И вот тут надо сделать всё аккуратно, иначе мы сами себе всё испортим.
— Чем испортим?
— Тем, что он захочет нам помочь, — сказал я. — Ему десять лет, перед ним будут стоять взрослые с оружием, и он поймёт, что от его слов зависит, догоним мы его мать или нет. И он начнёт вспоминать то, чего не видел. Не соврёт — именно вспомнит. Так бывает.
Зося смотрела на меня и молчала.
— Поэтому, — сказал я, — расспрашивать его будете вы, и один раз, и в вашей комнате, и при знакомом ему взрослом. И пусть он скажет только то, что видел сам. Записывайте прямо его словами, не своими.
— А если я не сумею?
— Сумеете, — сказал я. — Вы вчера при мне двух свидетелей спросили так, что я бы всё испортил, а вы нет.
Разведчики вернулись без десяти двенадцать с двумя снимками.
Это была не работа Зиминой: нам передали из штаба бригады два отпечатка аэрофотосъёмки, сделанной в тот же день после полудня, и лейтенант-разведчик привёз их в планшете, проложив газетой.
Мы разложили их на столе под лампой.
Снимок был серый, мутный по краям, с той странной плоскостью, какая бывает у видов сверху: дорога шла наискось через кадр, и по ней тянулось то, что сначала кажется царапиной на бумаге, а потом оказывается людьми.
— Вот, — сказал лейтенант и повёл карандашом, не касаясь снимка. — Голова колонны здесь. Вот тут разрыв, метров триста. Вот хвост. По длине и по плотности считаем: от восьмисот до тысячи человек.
— Охрана?
— Вот эти точки на обочине — и по ним видно, что они идут не в общем строю, а по краям. И вот, в голове, две машины. Легковая и грузовик.
— А это? — спросил Мельников.
Он показал в середину колонны.
Там, между двумя тёмными сгустками людей, стояло что-то отдельное: прямоугольник, длиннее грузовика, с более светлым верхом.
— Не знаю, — сказал лейтенант. — Похоже на автобус. Может, санитарная.
Я стоял и смотрел на этот прямоугольник, и у меня в голове стучало: «мама шла, а я ехал».
Я позвал связного из сеней.
— Приведи Зосю Антоновну. Одну, без мальчика.
— Товарищ капитан, время, — напомнил лейтенант-разведчик, накрыв ладонью край снимка.
— Я знаю, сколько времени.
Она пришла через пятнадцать минут, и пришла не одна.
Я увидел их от двери и сразу пожалел, что не сказал точнее: Зося вела за руку Стася.
— Зося Антоновна, — сказал я тихо и зло. — Мы же условились.
— Условились, — сказала она так же тихо. — Товарищ капитан, я его не расспрашивала. Я вышла, а он не спал и сидел на крыльце. Он видел, что я иду сюда. Он спросил, правда ли, что вы пойдёте за его мамой.
— И вы сказали правду.
— Я сказала правду, — сказала Зося. — Я ему за эти дни ни разу не соврала и не собираюсь начинать сегодня.
Стась стоял в дверях. Он был в чужой большой рубахе, подпоясанной верёвкой, босой, и смотрел не на меня, а на стол.
На столе под лампой лежали снимки.
Он прошёл мимо меня — я не успел его остановить и, честно говоря, не стал, — подошёл к столу и поднялся на цыпочки.
Он смотрел на серую мутную дорогу, на царапину из людей, и мы все четверо стояли и молчали, и я слышал, как за окном заводят машину.
Потом он поднял руку и показал пальцем туда, где ещё лежал карандаш разведчика, остриём к светлому прямоугольнику. Бумаги он не коснулся.
— Вот, — сказал Стась.
— Что вот? — спросила Зося.
