— Слышал. — И после паузы, тихо: — Товарищ старший лейтенант, а можно спросить?
— Спрашивай.
— Мы попали?
Я смотрю на тёмное стекло, в котором отражается слабый свет приборов.
— Мы бросили туда, куда собирались, — говорю я. — Попали или нет — скажет тот, кто посмотрит. Может быть, Рябов. Может быть, снимок, если разведчик пройдёт.
— А вам не хочется знать сейчас?
— Хочется, — говорю я. — Очень. Настолько, что если я сам себе сейчас разрешу знать, я себе и навру.
Он больше не спрашивает.
Мы идём на выход, и под нами лежит чужая земля, и позади остаётся горящий район: старый очаг и отдельно от него место, где Дюжев видел наши новые вспышки. Долго ли там будет светло и что осталось от цеха, мы пока не знаем.
Глава 2
Обшивку пробило сзади справа, за центропланом. Савченко видел вывернутый край, но до остального с места не добраться. После первого доклада я ещё раз вызываю нижнего.
— Нижняя точка цела, — докладывает Дюжев. Голос у него слишком старательный, как у человека, который первый раз читает вслух. — Установка ходит, лента подаётся, ко мне от пробоины не тянет; дальше своего места не вижу.
— Савченко?
— Приёмник живой, передатчик живой, антенна не оборвана, — отвечает радист. — Проверил на короткой посылке в повторитель. Ответили.
— Штурман?
— Приборы стоят, — говорит Литвинов. — Компас ведёт себя как компас. Высота держится над твоей нижней чертой.
Я заканчиваю разворот. Машина выравнивает крыло тяжело, но честно; высоту ниже черты мы не отдаём. Скорость лежит выше обычной; так я её и оставлю, пока не пройдём пояс огня.
Внизу справа горит два раза. Один пожар старый, широкий, разлёгшийся по земле жёлтым пятном, — он горел ещё до нас и будет гореть после. Второй узкий, злой, с отчётливо очерченным краем, и над ним поднимается тёмное.
Мой второй.
Я не имею права так говорить. Я видел вспышку, видел, как пошла серия, видел, как Литвинов согнулся к прицелу и потом откинулся с тем особенным лицом, которое у него бывает вместо слов. Всё остальное — надежда, а надежда в боевом донесении не фигурирует.
— Литвинов, время.
— Несколько минут с момента схода. — Он не поворачивает головы. — Рябов должен быть на входе.
— Савченко, окно.
— Держу. Молчу.
— Правильно делаешь.
Мы уходим от цели, и позади нас через это же небо сейчас идёт другой человек, у которого работа проще моей и тяжелее моей одновременно. Проще — потому что ему не надо угадывать. Тяжелее — потому что ему надо смотреть.
Я вытираю перчаткой стекло изнутри, хотя знаю, что мутнеет оно снаружи. Привычка. У человека, когда он ждёт чужого доклада, руки всегда находят себе занятие поглупее.
Рябов в эти минуты сидит в своей кабине и решает, добивать ему или нет. И я — старший пары, тот, кто всё это придумал, кто вытаскивал пять минут из спора с ним же, — сейчас не могу подсказать ему ничего, кроме того, что уже вложено в его планшет.
Собственно, в этом и была вся идея.
Держи, Рябов. Теперь она твоя.
Из второй кабины цель выглядит совершенно иначе, и штурман Рябова, младший лейтенант Бурцев, понимает это раньше, чем успевает досчитать до своей поворотной.
Он шёл сюда с картинкой в голове: старый очаг на западе и назначенный Иванову корпус восточнее. Если удар получится, там появится новый огонь. Всю дорогу он держал эту ожидаемую картинку, как держат в кармане монету — пальцами, не глядя. А теперь под ними одно сплошное зарево, и в этом зареве западный пожар работает как прожектор, направленный ему в глаза. Он заливает всё поле зрения жёлтым, выжигает подробности, оставляет на сетчатке плавающие пятна, и любое место восточнее его кажется просто тёмным. Просто ничем.
— Не вижу второго, — говорит Бурцев. — Товарищ капитан, западный слепит. Восточнее чернота.
Рябов не отвечает сразу. Он ведёт машину по расчётной, левой рукой поправляет положение головы — так, чтобы яркое пятно уходило за переплёт остекления, — и только потом произносит:
— Смотри мимо огня.
— Как это?
— Не в огонь. Рядом. Глаз за яркое цепляется, а тебе нужно тёмное.
Бурцев заставляет себя отвести взгляд на край, в сторону от пожара, на район, где по карте должен идти канал. Первые несколько секунд там действительно ничего. Потом глаз начинает отходить, и чернота оказывается не одинаковой: где-то она глухая, а где-то в ней проступает ниточка — узкая светлая линия, отражение чужого огня в воде.
Канал. Вот он.
— Вижу воду, — говорит Бурцев быстрее, чем следует. — Держу привязку от канала. Товарищ капитан, мне нужен ещё заход.
— Сколько?
— Круг. Один круг, и я скажу точно.
Рябов молчит ровно столько, сколько нужно, чтобы Бурцев успел услышать собственную просьбу со стороны.
Круг над целью, на которую только что положили серию. Круг там, где батарея уже проснулась, пристрелялась и ждёт второго дурака.
— Нет, — говорит Рябов. — Круга не дам.
Бурцев задерживает дыхание над прицелом; в переговорном устройстве слышен короткий вдох.
— Не успею привязать, товарищ капитан.
Рябов удерживает курс, проверяет высоту. Пожар смещается под крыло, и лишнего круга здесь не будет.
— Работай в оставшемся створе, — отвечает капитан по СПУ, не отпуская штурвала. — До выхода держу. Не хватит — доложишь, что не наблюдал. Круг ради подтверждения не дам.
Бурцев прикусывает изнутри щёку и наклоняется к нижнему стеклу.
Заход идёт. Земля ползёт под ними, зарево смещается вправо, водяная ниточка вытягивается и разворачивается, показывая свой изгиб. Штурман ведёт по ней взглядом, как ведут пальцем по строке.
Изгиб — вот он. Дальше по карте железнодорожная дуга. Дальше три трубы, которых сейчас не видно, потому что они темнее всего вокруг.
И тут западнее канала вспыхивает.
Не зарево — вспышка. Короткая, белая внизу и красная вверху, она на долю секунды вырывает из темноты контур: длинная крыша, ряд вертикальных теней вдоль неё, провал там, где крыши уже нет. Корпус. Бурцев видит его целиком — один раз, одно мгновение, как видят предмет при молнии.
— Есть! — вырывается у него.
Вспышка гаснет. Через две секунды внутри тёмного пятна лопается ещё раз, глуше, и следом ещё. Свет от этих разрывов не выходит наружу — он изнутри подсвечивает провал в крыше, и тот на мгновение делается похожим на окно, за которым мешают кочергой угли.
Вторичные.
Бурцев знает, что это значит, лучше, чем умеет объяснить. Так не горит облитая бензином стена. Так рвётся то, что внутри и что рваться не должно было.
— Товарищ капитан, восточный очаг есть, — говорит он, и теперь голос у него другой: без старательности, сухой. — Привязываю к каналу. От изгиба на северо-восток, порядка восьмисот. Длинный корпус, продольная ось вдоль канала. В нём вторичные разрывы, три штуки за полминуты, из внутреннего объёма. Западный пожар от него отдельно, дистанция большая, между ними тёмная полоса.
— Тёмную полосу видел сам или предполагаешь?
— Видел. Между ними не горит.
Рябов удерживает машину на прямой ещё несколько секунд.
Внизу, в тёмном корпусе, что-то опять коротко освещает провал.
Капитан думает не о том, красиво ли это. Он думает о своём грузе и о том, что ему сказано: проверить результат, добить при необходимости. Необходимость — слово, за которым стоит конкретный смысл. Если корпус цел и в нём работают, нужно бить. Если он вскрыт и в нём рвётся, то класть туда вторую серию — значит перепахивать уже перепаханное, а рядом, в трёх минутах лёта, стоит вторая точка, которую им дали как запасную и до которой у них хватает и топлива, и высоты.
— Бурцев. Твоё мнение: по нему работать надо?
Штурман отвечает не сразу, и Рябов это ценит.
— Нет, — говорит Бурцев. — По нему уже работает то, что внутри. Я бы отдал груз на запасную.
— Согласен. Запасную давай.
— Курс через двадцать секунд.
— Передавай наблюдение. Коротко, привязку не потеряй.
Стрелок-радист Ерохин уже наготове. Бурцев диктует ему по СПУ, и диктует не так, как хотелось бы сказать — «там всё горит, красота» — а так, как учили на той дурацкой доске с тремя колонками, которую штурман Иванова разрисовал мелом на стене землянки и над которой все сначала посмеивались.
Факт. Вывод. Решение.
— Передавай: западнее канала, от изгиба северо-восток восемьсот, длинный корпус, продольная ось вдоль канала. Наблюдаю в нём три вторичных разрыва из внутреннего объёма за тридцать секунд. Западный очаг отдельный, между ними тёмная полоса. Вывод: восточный объект поражён. Решение: груз на запасную.
Ерохин работает ключом. Повторитель на берегу берёт его, как брал на тренировках, и Бурцев, слушая обратный отсчёт квитанции, ловит себя на странном чувстве — будто он передал не сообщение, а вещь. Тяжёлую и чужую, которую нёс, пока не нашёл, кому отдать.
— Квитанция принята, — говорит Ерохин.
Рябов кладёт машину на новый курс.
— Бурцев.
— Я.
— Ты правильно просил круг. И правильно, что не настоял.
— Я и не настаивал, товарищ капитан.
— Настаивал. Внутри. Я слышал, как ты дышал.
Савченко поднимает руку, не оборачиваясь, и я вижу это движение краем глаза раньше, чем слышу его голос.
— Товарищ старший лейтенант, повторитель передаёт наблюдение второй машины.
— Литвинову.
— Записываю, — говорит штурман.
Дальше в кабине становится тихо в том смысле, в каком вообще бывает тихо на бомбардировщике: моторы гудят, воздух свистит в щелях, что-то мелко дребезжит за спиной, — но никто не говорит.
Я веду прямую. Я не имею права оборачиваться и не буду. Но затылком чувствую, как Литвинов пишет.
Он пишет долго. Слишком долго для короткого сообщения. Он повторяет принятые слова по СПУ, прерываясь на запись. Эти паузы я слышу сквозь всё остальное.
— Литвинов.
— Секунду.
Он никогда не говорит «секунду». Он говорит «принял», «есть» или молчит.
Я жду.
— Ну?
— Западнее канала, от изгиба на северо-восток восемьсот, — читает Литвинов, и голос у него ровный, слишком ровный. — Длинный корпус, продольная ось вдоль канала. Три вторичных разрыва из внутреннего объёма за тридцать секунд. Западный очаг отдельный, между ними тёмная полоса. Вывод: восточный объект поражён. Решение: груз на запасную.
Я считаю до трёх, прежде чем ответить. Это старая привычка, ей больше лет, чем этому телу.
— Восемьсот от изгиба, — говорю я. — Ты давал сколько?
— Я давал восемьсот тридцать. По моей привязке.
— По этой привязке — тот же корпус. Тридцать метров тут точнее наших ночных измерений, зато канал и длинная ось совпали.
— Он видел то же самое, — повторяет Литвинов, и вот теперь голос у него ломается — не в плаксивую сторону, а в ту, где человек вдруг перестаёт себя контролировать и коротко, сипло смеётся. — Павел Сергеевич. Он видел то же самое другими глазами, с другой высоты, через пять минут, и назвал ту же точку.
— Да.
