— Секунду, — говорю я.
Смотрю. Кромка идёт слева-сзади, вода — подо мной, впереди чисто.
— Даю. Бери.
Кладу машину туда, куда он просил, и держу столько, сколько ему нужно.
Федя вжимается в упор и бьёт.
Отдача дробит пол под сапогами, идёт по набору и приходит мне в ладони через управление. Корпус вздрагивает мелко и зло. Кабину затягивает своей гарью, кислой и сухой, и я дышу этим и держу линию.
Что он там делает и попадает ли — не моё знание. Моё дело — дать ему возможность и не сорвать её прежде срока.
По обшивке проходит стук.
Быстрый, сухой, будто кто-то сыпанул гравием по железной крыше. Раз, потом ещё раз, и машину коротко ведёт, и я подхватываю.
Вот и заплатили.
Заплатили чужим железом, которое мне дали на час и за которое утром кто-то отвечал головой.
Я слушаю её всем телом. Моторы отвечают. Управление отвечает. Что мне пробило и где — я не знаю, узнаю на земле, и до земли я про это думать не буду, потому что думать тут не о чем.
Кровь снова идёт по брови.
От тряски или от того, что я лбом достал до чего-то, неважно. Она заливает правый глаз, и мир справа делается красным и мутным, и я мигаю, и это не помогает.
Одним смотрю. Сегодня я к этому уже привык.
Резче двигать нельзя. У меня чужая машина и половина зрения, и любое лишнее движение сейчас будет вслепую.
— Тимка, где он?
— Отваливает! Пашка, отваливает он вверх и вправо!
— Второй?
— Второй за ним пошёл! Оба уходят!
Ушли.
Не сбили, не сожгли, не победили. Ушли с того куска неба, который я вижу, и почему они ушли, я не знаю и знать не буду.
Меня тянет за ними.
Тянет глупо, азартно, до зуда в руках: довернуть вслед, посмотреть, добить. Я эту тягу глушу второй раз за вылет. Догнать я их не могу. Уйду за ними — оставлю берег.
— Федя, лодка!
Молчание. Он смотрит.
— Пошёл! — орёт он. — Командир, пошёл он! След переменился, видишь? Вылез, зараза, вылез на глубину!
Я смотрю левым глазом вниз.
Тёмная точка на воде идёт теперь иначе. След за ней стал уже и длиннее, и она уходит от берега прямо, и уходит она заметно быстрее, чем шла.
Пошёл.
Вот это и есть всё, что я сегодня сделал. Один отрезок хода. Лодка выбралась и пошла.
Куда она придёт, сколько в ней людей, дойдёт ли она вообще — я не узнаю никогда. И тех, кто остался на кромке, я тоже не считал.
Победой это не назовёшь. Но лодка ушла, а значит, я сделал то, что успел.
— Аркадий, курс домой.
— Держи правее и вниз, — говорит он. — Дам поправку через минуту.
— Понял.
Нога у меня уже почти не работает.
Она держит педаль, но держит с задержкой, и я это чувствую по тому, как машина начинает подрагивать по курсу, когда я ослабляю усилие. Приходится помогать рукой и делать всё загодя.
Я пробую переставить её удобнее. Ставлю на пятку, потом на носок, потом опять как было. Бедро отзывается тупо и глухо, будто в нём лежит горячий кирпич, а от колена вниз идёт мелкая дрожь, которую я не могу остановить, потому что она не от страха и не от усталости, а просто мышца выработалась.
Ничего. Дотяну. Нам домой, а не в бой.
— Тимка, цел?
— На месте! — он втягивает воздух и добавляет тише: — Ничего мне, Пашка.
— Живой, командир, — говорит Федя. — Побили нас маленько.
— Штурман живой.
Побили. Маленько или не маленько, покажут те, кто в этом понимает.
Я вытираю правый глаз рукавом.
Рукав становится грязно-красным, и в нём остаётся тёплая липкая полоса, и я вижу этим глазом чуть лучше, на минуту, а потом всё снова затягивает. Тогда я вытираю ещё раз и понимаю, что так и буду вытирать до самой земли, через каждую минуту, как дворник — стекло.
Домой, значит.
Домой на чужой машине, с дырами в чужой обшивке, с ногой, которая почти сдалась, и с лодкой, которая пошла и которую я больше не увижу.
Ремень режет плечо.
Я подтягиваюсь на нём, вжимаюсь лопатками в спинку и сажусь прямее, и от этого в пояснице разгибается что-то, что стояло скрученным весь бой. Плечи ноют. Руки на управлении лежат тяжело, будто в них налили воды.
Впереди ещё вести.
В наушнике Тимка коротко втягивает воздух и обрывает себя на середине. Голос у него делается тихим и взрослым.
— Пашка, — говорит Тимка, — с запада идут ещё двое.
Глава 6
— Тимка, положение! — говорю я. — Где они относительно нас, куда идут, сближаются?
— Сзади справа! — отвечает он сразу. — Выше нас, Пашка. Идут наискось, к нам подбираются.
Вот и всё, что у меня есть.
Число и сторона. Больше про них я не знаю ничего, и то, что где-то там, во времени, лежит вся моя школьная память про сорок первый год, мне сейчас не сообщит ни типа, ни высоты, ни того, зачем они сюда идут.
Меня тянет повернуть голову и посмотреть самому.
Тянет сильно, потому что тридцать лет я привык видеть своё небо своими глазами, а не слушать про него чужой голос. Я поворачиваю на треть и упираюсь в красное.
Правый глаз залит кровью. Мутное, тёплое, и мигание не помогает, и я это уже проверял.
Значит, справа у меня Тимка. Другого правого глаза мне сегодня не выдадут.
— Говори всё время, — говорю я. — Меняются, сразу говори.
— Слышу!
— Аркадий. Они по нашему обратному пути идут или мимо?
Литвинов молчит секунду. Он там смотрит на карту и на них.
— Пересекают, — говорит он глухо. — Наш путь домой они режут. Если так пойдут дальше, встретимся.
Правая нога у меня на педали, и от ноги вверх идёт тупая боль, которая не отпускает педаль ни на секунду. Я перекладываю усилие в бедро и придерживаю линию.
Довернуть сейчас? Резко, широко, пока они далеко?
Нет. У меня нет ни цели для такого доворота, ни ноги для него. Я сорву устойчивый ход и получу ту же пару, только уже без запаса.
Идём, как идём. Пусть покажут себя.
Они показывают.
— Ближе! — говорит Тимка. — Пашка, они разошлись, один выше другого. Машины худые, как те, что над берегом ходили.
— Тип?
— Такие же, Пашка. Точно такие же.
Худые, с тонким носом, с той посадкой в воздухе, которая ни с чем не путается. Тимка их видит, а не гадает, и мне этого достаточно, чтобы принять к работе.
Немцы. Худые, с тонким носом, двое.
Не те, что ушли от берега. Те ушли на своё, эти пришли с запада, и связывать их между собой я не буду, потому что связать я могу только выдумкой, а выдумка мне сейчас не нужна.
— Они на нас идут? — говорю я. — Или мимо, к берегу?
— На нас, — говорит Тимка. — Пашка, они строятся, точно на нас!
Ну вот.
Выбрали. Большой, тяжёлый, дырявый, идёт медленно, и ясно, что ему сегодня досталось. Хорошая работа для двоих.
Почему выбрали, что у них в голове, приказано им, или сами решили — не моё знание. Мне отдано только видимое: две машины строят заход на меня.
Внизу и позади остаётся берег.
Там, где-то на воде, идёт баркас, который час назад вылез с мели и пошёл. Меня туда тянет левым глазом, тянет вернуться и покрутиться ещё, посмотреть, довести.
Не выйдет.
Ноги на второй круг у меня нет. Глаза нет. И если я сейчас пойду обратно, то к берегу приведу за собой ещё двоих, и всё, что мы там купили, отдадим назад с процентами.
Лодка получила своё начало хода. Дальше она сама.
— Аркадий, — говорю я. — Ведёшь домой. На Кагул.
— Есть на Кагул.
И вот тут внутри у меня что-то поднимается и просит объясниться. Перед кем — перед экипажем, перед собой, перед теми на берегу.
Домой на глазах у противника. Уходить, когда у тебя за спиной вода, а над водой люди.
Придави, Иванов.
Домой — это единственное, что я сегодня могу выполнить руками, ногой и этой машиной. Виражи мне недоступны, погоня недоступна, второй круг недоступен. А довести троих до своей полосы и притащить эту пару туда, где по ней могут ответить, — доступно.
Крутануть я не могу. Значит, идём прямо и живём на этой прямой.
— Слушайте меня, — говорю я. — Домой идём одной линией. Дёргаться не буду, крутиться не буду. Аркадий, поправки давай заранее, за минуту. Мне ногу готовить надо.
— Понял, — говорит Литвинов, и в этом «понял» ни одного лишнего звука.
— Тимка. Передай на базу. Где мы относительно пути, откуда угроза и что нас побили. Коротко.
— Есть передать!
