Сергей Сорокин
Командир бомбардировщика - 8
Глава 1
Свиридов откидывается на лавке.
— И вы готовы своих под этот список подвести?
— Я его сам и напишу, — говорю я. — Вместе с капитаном Долгих. Если он согласится.
Долгих смотрит на меня долго.
— Соглашусь, — говорит он наконец. — Только у меня условие. Пишем не «что должен уметь». Пишем «что должен показать и кому».
— Так и надо.
— И подписывает техник, — вставляет из угла Плешаков, которого сюда никто не звал и который просочился вслед за нами.
Свиридов поворачивается к нему.
— Это ещё зачем?
— Затем, товарищ майор, что ещё на Кагуле от меня требовали готовый борт раньше, чем я закончил мотор, — говорит Плешаков. — Иванов знает. Подпишем поверх проверки — потом исправлять будет некому.
— Это правда? — спрашивает Свиридов у меня.
— Правда.
Свиридов барабанит пальцами ещё секунд десять.
— Ладно, — говорит он. — Неделя. Через неделю смотрю результат. Если у меня молодые за неделю в хорошую погоду ничего не покажут, я всё верну, как было, и вы у меня будете летать по остаточному принципу до весны. Всё.
Мы выходим на мороз.
Гордеев догоняет меня у мастерской, берёт за рукав.
— Иванов.
— Да, товарищ капитан.
— Ты отдал наши часы.
— Отдал.
— Ты понимаешь, что через неделю нам скажут: у вас звено учебное, а вы сами не учитесь?
— Понимаю.
Гордеев смотрит на меня в темноте, и я вижу только очертания его шапки и облачко пара.
— Я улетаю в пятницу, — говорит он. — Мне тут делать нечего, меня ждут. Ты останешься с этим один.
— Знаю.
— Ну смотри. — Он отпускает рукав. — Я, честно сказать, сделал бы по-другому.
— Как?
— Я бы отдал им половину. И выглядел бы разумным человеком, и своих не обидел.
— И через неделю у нас были бы две школы вместо одной, — говорю я. — Ваша и моя, и обе половинчатые.
Гордеев молчит, потом смеётся коротко и невесело.
— Вот из-за этого с тобой тяжело, — говорит он. — Ты всегда объясняешь.
Круглов подходит ко мне утром, до завтрака.
Он островной. Он был на Кагуле с мая, он пережил там всё, что мы пережили, и он старше нынешнего меня и намного моложе того, кем я себя помню. У него узкое злое лицо и привычка, разговаривая, смотреть чуть мимо собеседника.
— Товарищ старший лейтенант, разрешите вопрос.
— Разрешаю.
— Мы последние?
— По расписанию на неделю — да.
Он молчит, сжав челюсти.
— Говори, что хотел, — говорю я.
— А что говорить. — Он пожимает плечами. — Мы с вами в сентябре с Кагула уходили под бомбами. Мой штурман до сих пор хуже слышит одним ухом; перед перегоном медики отдельно проверяли, разбирает ли команды в шлемофоне. И мы тут первый день, и нас — в хвост, за мальчиками, которые войну по картинкам знают.
— Так.
— Я не отказываюсь, — говорит он быстро. — Я выполню. Я просто хочу понять: это справедливость или это чтобы вы тут понравились.
Вопрос честный, и за него нельзя наказывать.
Я мог бы сейчас объяснить ему всё то же, что объяснял вчера Свиридову. Про сумерки, про то, что человек учится смотреть только тогда, когда есть на что смотреть, про то, что если мы сейчас возьмём себе лучшие часы, то через месяц эти мальчики будут летать в нашем строю и терять ориентировку в дымке, и тогда уже будет неважно, кто справедливый.
Он это выслушает и не поверит.
— Круглов, — говорю я. — Отложим этот спор до разбора.
— До какого разбора?
— До вечернего, в пятницу. Придёшь и скажешь то же самое при всех, при местных тоже. И я отвечу при всех. А сейчас — пойдём, у меня к тебе дело.
— Какое?
— Ты сегодня со мной готовишь чужого новичка.
Он смотрит на меня, теперь уже прямо.
— Я?
— Ты. Хомякова и его штурмана. Ты этот маршрут знаешь лучше, чем они, потому что ты вчера над ним прошёл, а они по нему ходили в сумерках и толком не видели.
— Товарищ старший лейтенант, — говорит Круглов, — это подло.
— Почему?
— Потому что теперь я не могу ругаться.
— Можешь, — говорю я. — В пятницу. При всех.
Хомяков оказывается высоким, круглолицым, с непроходящим румянцем на щеках, лет двадцати одного. Штурман у него — младший лейтенант Гнеденко, худой, тихий, в очках, которые он снимает, когда волнуется, и тогда у него делается беспомощное лицо.
Мы сидим в штабной избе над картой: я, Круглов, Хомяков и Гнеденко. За окном рассвет — то есть серая муть, которая чуть светлее ночной.
Упражнение простое: выход на дальний ориентир, площадка, возврат.
— Показывайте расчёт, — говорю я Гнеденко.
Он раскладывает свой листок. Почерк у него мелкий, аккуратный, и всё разграфлено.
Я читаю и на третьей строчке спотыкаюсь.
Смотрю ещё раз. Не показалось.
Круглов тоже видит — я по лицу вижу, что видит, — и открывает рот. Я коротко качаю головой.
— Гнеденко, — говорю я. — Прочтите вслух обратный курс и как вы его получили.
— Обратный... — Он поправляет очки. — Прямой сто двадцать четыре, обратный триста четыре. Поправка на ветер два градуса.
— В какую сторону?
— Влево.
— На пути туда вы брали поправку в какую сторону?
— Тоже влево. — Он моргает. — Ветер же не меняется.
Круглов издаёт звук.
— Ветер не меняется, — соглашаюсь я. — А вы — меняетесь. Вы летите в другую сторону. Снос вас сносит в ту же сторону света, а относительно вашего носа он теперь с другого борта.
Гнеденко смотрит на листок. Снимает очки. Надевает обратно.
— Я... — говорит он.
И замолкает, потому что у него в эту секунду в голове происходит то, что у человека происходит раз или два за всё обучение: он видит собственную ошибку целиком, со всеми её последствиями.
— На сколько бы вас унесло? — спрашивает Круглов.
Гнеденко считает. Губы шевелятся.
— На семь километров, — говорит он совсем тихо. — Вправо.
— За семь километров вправо, — говорит Круглов, — там у них торфяные выработки, а за ними, если дальше, уже ни черта нет до самой воды.
Хомяков смотрит то на своего штурмана, то на нас. У него на лице написано ожидание крика.
Крика не будет. Вернее, будет, но не сейчас и не такой.
Я поворачиваю карту так, чтобы Гнеденко видел обе линии сразу.
— Этот расчёт вас домой не приведёт. Сегодня полёт отменяем, сначала пересчитаем оба плеча.
— Товарищ старший лейтенант! — Хомяков вскидывается. — Мы же сегодня в лучшее время! Нам же первый раз дали!
Вот оно.
Я знал, что это будет, но не знал, что так быстро и так в лоб. Мальчику вчера объявили, что теперь хорошие часы — молодым, и он всю ночь не спал, и он сейчас держится за это, как за подарок.
— Хомяков. Слушай меня внимательно. Вам дали не подарок. Вам дали очередь. Очередь — это не значит, что вас выпустят. Это значит, что вас выпустят, когда вы будете готовы, и в хорошую погоду, а не когда останется время.
— Мы готовы!
— Ваш штурман ошибся в обратном курсе на четыре градуса.
— Я исправлю, — говорит Гнеденко.
— Правильно. Исправишь. — Я разворачиваю карту к нему. — Прямо сейчас. Считаешь заново, весь маршрут, оба плеча. Круглов проверяет. Потом ты объясняешь Хомякову, где ошибся, своими словами, чтобы он тоже понял. Потом идёте на предполётную с этим расчётом, и если всё сойдётся — летите завтра. Завтра тоже хорошее время, оно за вами.
— А сегодня?
— А сегодня ваш час возьмёт Лапин.
Хомяков открывает рот, закрывает, и на лице у него делается такое выражение, что мне на секунду становится его жалко.
— Хомяков.
— Я.
