Командир бомбардировщика - 3
Сергей Сорокин
Командир бомбардировщика #3
Пятьдесят пять лет, тридцать лет в небе и последний боевой вылет. Подбитый ракетой, командир стратегического бомбардировщика Павел Иванов спасает экипаж и направляет горящую машину в цель. Но вместо смерти приходит новое падение — уже в чужом молодом теле, за штурвалом израненного самолёта над Балтикой августа 1941 года.
У Павла есть опыт лётчика XXI века, но нет ни привычных приборов, ни надёжной техники, ни права объяснить, откуда он знает будущее этой войны. Вокруг — отступление, разбитые машины, люди на пределе сил и экипаж, который ещё только должен поверить своему командиру. А впереди — приказ, звучащий почти безумием: поднять тяжёлый бомбардировщик и идти на Берлин.
Чтобы выжить, Павлу придётся заново освоить старое небо, вернуть в строй обречённую машину и научиться принимать решения, где цена ошибки — четыре жизни. Здесь не будет лёгких чудес. Только мастерство, ответственность и железная воля человека, который уже однажды выбрал не себя.
Сергей Сорокин
Командир бомбардировщика - 3
Глава 1
Сигнал воздушной тревоги режет площадку прежде, чем Тимка успевает придумать ответ.
Первым движется не человек, а рука Руденко. Он сбрасывает с края стремянки отвёртку прямо на землю.
— Инструмент не собирать! — кричит он. — Что в руках, кладёте у ног. Что на самолёте, только закреплённый брезент. Все от борта!
Никто не лезет под крыло ради красивого порядка. Отвёртка остаётся в песке. Ключ ложится рядом с колесом тележки. Человек у хвоста проверяет один уже закреплённый брезент, тянет ремень и уходит. На борту не остаётся ни ящика, ни свободной ткани, ни инструмента.
Начальник вооружения бежит не к бомбам, а вдоль расчётов.
— Предохранения на местах! Под подвеску не лезть! Тележки в выемки, люди по укрытиям!
Пантелеев смотрит на пустую площадку под крылом. Шланг уже снят. Ёмкость закрыта. Он не возвращается к ней, только уводит двух помощников по отмеченной дорожке.
Кислородный техник закрывает свою тележку, проверяет крепление бортовых баллонов одним взглядом и берёт с собой журнал. Ключ остаётся в его руке. Никто не открывает люк, чтобы ещё раз потрогать уже принятое.
Плешаков обходит «Тринадцатый» глазами. Капоты закрыты. Возле винтов людей нет. Под крылом свободно. Только после этого он уходит от правого двигателя.
Лавров оказывается рядом со мной раньше, чем я успеваю развернуть костыль.
— До щели тридцать шагов по ровному, потом два вниз, — говорит он. — Я справа держу пояс. Костенко идёт сам и тебя не принимает.
— Я слышал, — отвечает Федя и отходит к левому краю дорожки. Правую руку уже вернул в петлю.
Тимка снимает шлемофон и прижимает к груди, чтобы ремень не давил на лицо на бегу. Литвинов одной правой рукой сгребает текущий расчёт в сухой планшет. Карта остаётся под навесом в зажимах.
— Карту оставь! — кричит метеоролог.
— Расчёт забираю. Карта закреплена!
Техник набрасывает сверху пустой деревянный щит. Не привязывает. Не задерживается ради узла, который теперь ничего не спасёт.
Гул приходит с юго-востока. Не один общий рёв, а три разнесённых звука, которые то сходятся, то расходятся над лесом. Ю-88. Три машины. Пока я их не вижу, тело уже узнаёт высокий ровный вой, не похожий на наши М-88.
Мы идём к щели. Костыль входит в землю чуть впереди, левая нога принимает вес, правая только удерживает равновесие. На восьмом шаге колено простреливает. Тело хочет навалиться на Лаврова.
— Дыши, — говорит он мне в ухо. — Костыль дальше. Земля ровная до края. Ещё шесть.
Он держит пояс обеими руками и не даёт весу уйти вправо. Я слышу собственное дыхание громче тревоги. Шесть шагов превращаются в отдельную работу. Костыль. Левая. Правая рядом. Костыль.
До края доходим без падения. Лавров спускается первым, принимает костыль, потом поддерживает меня под таз и левый локоть. Правая нога остаётся впереди. Пятку укладывают на сухую доску. Федя уходит в соседнюю выемку с другим санитаром. Тимка и Литвинов каждый в своё назначенное укрытие.
Из нашей щели видно восточную часть поля, часть полосы и опушку. «Тринадцатый» стоит в стороне, большой, неподвижный, слишком заметный для человека, который знает его цену. Я ищу глазами белую цифру, но вижу только тёмную плоскость крыла.
Первый Ю-88 выходит над лесом с востока. Он идёт вдоль края поля. Тёмное брюхо кажется узким, пока от него не отделяются первые точки.
— Ниже! — Лавров прижимает моё левое плечо к стенке.
Я не спорю. Успеваю увидеть, как точки растут и расходятся по дуге. Первый взрыв встаёт за восточной кромкой поля. Земля толкает спину через стенку щели. Второй ближе. Песок сыплется мне за ворот. Третий ложится у края полосы, выбрасывая вверх чёрный столб и светлые комья грунта.
Самолёт проходит над нами. Стрелок даёт короткую очередь в сторону стоянок. Пули идут далеко от щели, но звук заставляет тело искать ещё более низкое место, которого нет.
— Первый вдоль восточного края! — кричит кто-то из соседнего укрытия.
Над полем уже второй Ю-88. Он не повторяет ось первого. Заходит поперёк, с юга на север, целясь туда, где сходятся рулёжные дорожки и середина полосы. Это не беспорядочная тройка. Каждый берёт свой разрез аэродрома.
На дальней стоянке оживает И-153. Маленький истребитель выруливает, пока бомбардировщик ещё идёт на курс. Его мотор визжит на другом тоне. Человек у края поля машет флажком, потом падает в щель. И-153 разбегается по свободной части полосы.
— Он не успеет, — говорит Лавров.
— Успеет, если второй сбросит поздно.
Мы оба смотрим. Истребитель идёт по земле, подпрыгивает на неровности, снова прижимается. Над ним открываются бомболюки Ю-88.
И-153 отрывается раньше первых разрывов. Колёса висят над полосой на высоте человеческого роста, когда позади встаёт фонтан земли. Его подбрасывает, но крылья остаются ровными. Он уходит к северу, набирая высоту вдоль опушки, а второй Ю-88 несёт свою цепочку через середину поля.
Разрывы идут слева направо. Один. Второй. Третий. Четвёртый. Я считаю не из любви к цифрам. После налёта каждая яма станет местом работы, и человек, который видел падение, обязан вернуть земле последовательность.
Пятый разрыв второго захода ложится ближе к командному пункту. Земля под щелью дёргается, доска под пяткой подпрыгивает. В воздухе появляется глина, дым и горький запах взрывчатки. На секунду поле исчезает за пылью.
— «Тринадцатый»? — спрашивает Лавров.
Я не вижу.
— Стоял левее цепочки.
— Это не ответ.
— Другого нет.
С севера приходит третий Ю-88. Он заходит ниже первых, по западной части полосы. Три разных оси закрывают поле крестом и диагональю. Если это проверка готовности, они хотят не столько уничтожить самолёты, сколько заставить нас показать, где мы прячем движение и как быстро выводим машины.
Третий бомбардировщик открывает огонь раньше сброса. Очередь проходит по краю навеса. Деревянный щит над картой слетает и кувыркается по земле. Сама карта остаётся в зажимах, брезент хлопает, но не срывается.
Потом падают бомбы.
Первая западнее полосы. Вторая у самой кромки. Третья на полосе. Четвёртая дальше, возле развилки дорожек. Пятая за полем, где грунт поднимается тёмной стеной.
Пятнадцать разрывов. По пять от каждого. Я проговариваю число вслух, чтобы оно не распалось вместе с грохотом.
— Пятнадцать, — повторяет Лавров. — Я тоже насчитал.
Третий Ю-88 проходит над западной кромкой и уходит к югу. В небе на его пути появляется И-153. Маленький истребитель не бросается под хвост прямо. Он набирает сбоку, пытается занять высоту. Немецкие стрелки ведут по нему. Трассы проходят выше, потом ниже. И-153 делает короткий отворот и снова тянется за бомбардировщиком.
Первый Ю-88 уже далеко на востоке. Второй уходит севернее. Третий следует своей дорогой. Ни один не разворачивается на повторный заход.
Мы не вылезаем сразу. Тревога ещё держит людей в земле. Сверху слышны отдельные падения комьев, потом только удаляющийся гул и треск чего-то горящего далеко за опушкой. Не самолёта. По звуку невозможно назвать предмет, и никто не имеет права подарить нам победу или потерю одним предположением.
— Истребитель? — спрашивает Лавров.
Я всматриваюсь в дым.
— Не вижу. Взлетел. Дальше подтверждения нет.
— Так и скажем.
Дежурный свисток даёт сигнал оставаться в укрытиях. Потом второй. Только после третьего по полю начинают подниматься головы.
Лавров выходит первым. Осматривает край щели и землю вокруг. Не тянет меня вверх, пока не убедится, что доска стоит и рядом нет осколка.
— Правую вперёд. Вес на левую и на меня только по команде.
Наверху воздух полон пыли. Солнце стало медным. Полоса разрезана тёмными воронками. Некоторые дымятся, некоторые уже молчат, осыпая стенки внутрь. Между ними лежат комья грунта, доски и сорванные пучки травы.
Я первым делом ищу «Тринадцатый».
Самолёт стоит. Правое крыло закрыто пылью, но форма цела. Брезент у борта остался на креплении. Возле колеса лежит та самая отвёртка Руденко. Там, куда её бросили. Никто не потерял время, поднимая её, и она не оказалась в самолёте.
— Жива, — говорит Тимка рядом.
— Самолёт, — напоминает Литвинов.
— После этого сам попробуй сказать «жив».
Литвинов смотрит на целую плоскость и не спорит.
Гордеев выходит из командной щели, отряхивает землю с воротника и сразу поднимает ладонь.
— К самолётам не бежать. Сначала сапёры и осмотр поля. Все разрывы считать как опасные до проверки. Раненых докладывать по местам. Потери не называть, пока не увидели.
Доклады приходят рваными кусками. На восточном краю оглушён связной, но стоит. У навеса человека задело щепкой по руке. У стоянок один техник ушибся при спуске. Подтверждённых погибших нет. Подтверждённых уничтоженных машин нет. И-153 взлетел и ушёл за третьим Ю-88, связи с ним пока нет. Никаких слов «сбит» или «вернулся».
— «Тринадцатый» не трогать до сапёров, — говорит Руденко. — Потом я начинаю с пыли и положения. Всё, что изменилось, считаю следом налёта, пока не докажу обратное.
— Моторы тоже, — говорит Плешаков. — Никакого пуска до нового осмотра.
Пантелеев смотрит на свою закрытую ёмкость. Она стоит целая, но земля рядом присыпана комьями.
— Горючее не двигаю. Сначала проверка корпуса и прохода.
Начальник вооружения уже идёт по внешней границе самолёта, не приближаясь к подвешенным грузам.
— Под машину никто не лезет. Сапёры проверят подход. Потом осмотр предохранений и креплений. До этого всё остаётся как было.
Полк снова работает не одной толпой. Люди расходятся по своим предметам, но прежнего поля больше нет. Пятнадцать воронок сделали из знакомой земли новую задачу.
