— Вы не видите, у вас доска перед глазами. Я снаружи вижу. Вперёд на палец.
Мне хочется ответить, что кабину знаю лучше него, но это знание относится к целому самолёту, а Литвинов видит нынешний перекошенный ролик. Толкаю раму вперёд. Металл щёлкает и опускается в паз.
— Теперь назад, — говорит он, удерживая рамку правой ладонью снаружи. — На мой счёт вместе. Раз… два… пошёл!
Мы тянем с двух сторон. Фонарь скребёт по направляющей, идёт рывком на ладонь, потом ещё. В проём бьёт брызга. Литвинов прячет лицо в плечо, но руки не убирает.
— Ещё раз, — говорю я. — До конца не нужен, мне хватит плеч.
— До конца нужен, — отрезает он. — Если самолёт накренится во время выхода, рама прижмёт вам рёбра. Вперёд. Посадили. Теперь вместе.
На втором рывке фонарь сходит с погнутого участка и уезжает назад. Открытое море оказывается на расстоянии вытянутой руки. Ветер холодит мокрое лицо, а дым, прежде набивавшийся под стекло, вырывается наружу.
— Свободно, — Литвинов приседает у края проёма и протягивает мне правую ладонь. — Ремни снимайте. Левую ногу на сиденье, корпус сюда. Правой ногой не толкайтесь.
— Сначала Федя. Я ещё не получил сигнал.
— Вы его из кабины и не получите. Выходите на фюзеляж, оттуда увидите. Вода у вас уже у нижнего края сиденья. Вы сами назвали эту границу.
Холод касается низа подушки, будто подтверждает его слова. Мой приказ возвращается ко мне чужим голосом. Если останусь ещё на минуту, потом товарищам придётся вытаскивать меня из кабины с негнущейся ногой, и Феде от этого пользы не будет.
— Принимаю. Держи рамку, не меня.
— Рамку я уже держал. Теперь держу вас, — Литвинов упирается сапогом в продольный шов и протягивает руку ниже. — Когда подниметесь, дам опору под левое предплечье. Колено через край не тащите: повернитесь боком.
Я расстёгиваю поясной замок. Плечевые лямки падают в воду и тут же тянутся к пробоине, словно их засасывает течением. Поднимаюсь на левой ноге. Правая подгибается сама, и боль от колена проходит до паха; дыхание на секунду исчезает. Литвинов замечает, как я завалился.
— Нога не держит, — говорит он, уже не спрашивая. — Вес на моё предплечье. Только не на ладонь.
— Сам знаю, — огрызаюсь я, подтягивая к раме левое колено и оставляя правую ногу лежать на сиденье.
— Знать вы умеете. Исполнять сегодня учитесь. Давайте плечо, — Литвинов подставляет мне правое предплечье, упираясь коленом в наружную рамку.
Я кладу левое предплечье поверх его руки. Штурман принимает половину моего веса, отступает на коленях и вытягивает меня из кресла. Острый край фонаря проходит под поясницей. Правую ногу приходится перенести руками за штанину, иначе колено задевает раму. Я оказываюсь грудью на мокрой обшивке рядом с Литвиновым и только тогда позволяю себе вдохнуть до конца.
Снаружи видно, как мало машины осталось над морем. Носовое остекление уже заливает каждая вторая волна. Правая плоскость исчезла до мотогондолы; оттуда ещё выходят пузырьки и редкие языки пламени, но вода душит их один за другим. Левое крыло лежит на поверхности тёмной широкой полосой. Хвост держится высоко, и именно туда ползёт Тимка.
— Планшет привяжи к стойке, — говорю я Литвинову. — Если нас смоет, бумага не должна тянуть тебя вниз.
— Планшет останется на мне. Стойка уйдёт вместе с самолётом. — Он просовывает ремень под правую подмышку и затягивает выше локтя. — Тетрадь тоже при мне. Карман мокрый сверху, внутри тепло. Вода туда доберётся, если я лягу грудью. Значит, грудью больше не ложусь.
— Хорошо. Теперь смотри корму. Что делает Тимка?
Журавлёв добрался до верхней части фюзеляжа над нижней стрелковой точкой. Он лежит, широко расставив ноги, одной рукой держится за основание турели, другой шарит вниз вдоль борта. Федина верёвка показалась из тёмной воды, затем исчезла. Тимка тянется дальше, почти свешивается.
— Ещё ладонь! — кричит он Феде. — Подай выше! Я вижу узел, а конец под водой!
Снизу слышится удар. Верёвка выскакивает на обшивку. Журавлёв ловит её не кистью, а кладёт поперёк предплечья, как велел Федя, прижимает локтем и отползает на полкорпуса.
— Взял! — Он даёт один сильный рывок, ждёт, затем второй. — Сигнал подал! Нижний люк смотрю. Его передний край загнуло наружу, а задний под водой. Волна прижимает крышку снизу к фюзеляжу. Федя толкает против всей воды!
— Не лезь под неё, — отвечаю я. — Сдвинь лодку к левому борту и освободи линь. Я подойду.
— Там обшивка разошлась между нами, командир. С вашим коленом вы через неё не перелезете.
— Я доберусь по воде, — отвечаю я и уже ищу на левом борту место, где смогу спуститься, не попав ногой под рваный лист.
— Тогда я спущу вам конец отсюда. Но сначала попробуем вместе с Федей. Когда гребень уйдёт, я тяну наружный край за петлю, он давит изнутри. Литвинов, скажите мне провал между волнами!
Литвинов приподнимается, закрывает ладонью огонь у мотора и смотрит вдоль борта. Штурманская работа переходит с курса на движение воды без единого моего приказа.
— Сейчас идёт крупная, держитесь. За ней две малые. На второй малой крышку разгрузит. Считаю: крупная… прошла. Первая малая. Ещё не тяните. Вторая подходит… сейчас!
Тимка рвёт петлю вверх. Изнутри Федя одновременно ударяет ногами. Крышка нижнего люка показывается над водой на несколько сантиметров и тут же падает обратно.
— Подалась! — кричит Журавлёв. — Федя, ещё раз тем же местом! Ноги переставь выше, там рычаг лучше!
Снизу приходит два удара — Федя понял. Литвинов снова ведёт волну, уже короче:
— Большая. Переждать. Малая… ещё… вторая — тяните!
Крышка выскакивает из воды косо. Тимка отваливается назад, едва удерживая верёвку, и вместе с крышкой наружу выплёскивается чёрная вода. Проём на мгновение открывается до половины. Внутри мелькает рукав Феди.
— Не отпускай! — наконец слышим его живой голос напрямую, через раскрытый люк. — Заклинь ножом у переднего края! Она обратно садится!
— Ножом лодку потом чем резать будем? — Тимка, тяжело дыша, просовывает клинок между крышкой и рамой. — Ладно, молчи, уже ставлю. Держит. Давай мешок первым!
— Мешок не проходит, поперёк лёг. Я его разверну.
— Себя первым выводи, — приказываю я. — Лодку подашь следом. Линь у Тимки.
— Если выйду, мешок затянет в хвост и закусит, — отвечает Федя изнутри. Голос у него теперь чистый, но вода плещет совсем рядом с губами. — Тут уже по грудь. Я разверну его горловиной к люку, просуну половину, Тимка возьмёт, потом сам. Не мешайте мне делать то, для чего меня оставили в корме.
— Сколько тебе нужно?
— Два провала между волнами. Аркаша пусть считает, он хорошо попадает.
Литвинов переводит взгляд на меня. Я киваю. Профессиональное решение Феди стоит сейчас выше моего желания вытащить его немедленно.
— Два провала получишь, — говорит штурман, и устраивается устойчивее, опершись раненой рукой только локтем. — В первом разворачиваешь мешок, во втором подаёшь. После второго выходишь сам, даже если лодка останется. Слышал условие?
— Слышал. Только вы у нас быстро командиром сделались.
— Я считаю. Командир принимает. Большая идёт. Приготовься… провал! Разворачивай!
Из люка доносится возня, тяжёлое дыхание Феди, скрежет брезента по заклёпкам. Самолёт вздрагивает, когда новая волна ударяет в левое крыло. Корма оседает на ладонь, и вода закрывает нижнюю кромку проёма.
— Развернул! — кричит Федя. — Горловина к Тимке, линь свободен!
— Следующая крупная короче, — Литвинов всматривается в гребни. — За ней провал будет резкий. Тимка, бери мешок под низ, не за чехол: ткань порвана у крепления. Готовы… прошла… сейчас!
Из люка появляется мокрый брезентовый свёрток. Тимка хватает его обеими руками, нож выпадает из щели, крышка начинает опускаться. Федя подставляет плечо изнутри и удерживает металл собственной спиной.
— Мешок взял! — Журавлёв оттаскивает лодку на левую сторону и перекидывает линь через основание турели. — Выходи, Федя! Я держу верёвку и крышку!
— Крышку уже я держу! Ты мешок от края убери, его порежет!
Тимка отталкивает свёрток ногой, освобождая проём. Из воды показывается голова Костенко. Он выходит не рывком и не прыжком: сначала кладёт оба предплечья на обвод, затем переносит грудь, подтягивает левое колено. Правую ногу что-то держит внутри.
— Ремень! — выдыхает он. — Отрезал не до конца, хвост ленты намотало на крепление!
— Нож ушёл внутрь, — Тимка шарит у рамки и не находит клинка. — Мой за воротом. Держись, сейчас достану.
— Не тяни Федю, порежешь ему ногу лентой, — говорю я. — Костенко, можешь повернуться и достать место рукой?
— Если повернусь, уйду под крышку. Тимка держит меня за пояс слабо, у него одна рука на лодке.
— Лодку привяжи к турели и освободи обе руки! — Литвинов уже снимает с планшета наружный ремешок. — Я дам тебе петлю. Поймаешь, обведёшь чехол и вернёшь конец. Она останется на фюзеляже.
— Ремень короткий!
— Тогда соедини с Фединым линём выше его узла. Он останется связан и с лодкой, и с тобой. Делай сейчас, корма садится.
Тимка ловит брошенный ремешок, соединяет его с верёвкой простым штыком, продевает под ручкой чехла. Федя всё это время лежит грудью на краю люка и дышит в металл. Вода бьёт ему по затылку. Он не просит тянуть сильнее — знает, что именно этого делать нельзя.
— Лодка закреплена, — Тимка проверяет узел всем весом и отпускает мешок. — Теперь держу тебя двумя руками. Пояс принимаю выше пряжки. Поворачивайся настолько, сколько нужно.
Федя поворачивает правое плечо внутрь. Его лицо исчезает за крышкой, левая рука белеет на обводе. Тимка ложится сверху, обхватывает его под мышками и принимает вес. Снизу что-то звякает.
— Нашёл хвост! — голос Феди глухо идёт из проёма. — Лента не намоталась, её зажало между рамой и полом. Рукой не выдерну. Дай нож.
Журавлёв вытаскивает клинок из-за ворота, кладёт рукоять Феде прямо в ладонь и закрывает его пальцы своими.
— Режь от ноги, не к ней. У тебя два движения, потом волна.
— Не учи стрелка нож держать. Первое… ещё… второе!
Лента лопается. Освободившаяся нога вылетает из люка и ударяет Тимку в бок. Оба скатываются по мокрому фюзеляжу к левой стороне. Страховочный линь натягивается, мешок с лодкой идёт за ними. Журавлёв успевает обхватить основание турели локтем. Федя повисает ниже, ногами уже в море, но верёвка на поясе и рука Тимки удерживают его у борта.
— Не тяните меня вверх! — орёт он, кашляя после брызги. — Поверните лицом к волне, я сам поднимусь на локтях!
Тимка перестаёт дёргать его за ворот, переносит хват под предплечье. Федя ставит грудь боком к набегающей воде, ждёт, когда гребень поднимет тело, и вместе с ним выбрасывает себя на обшивку. Через секунду оба лежат рядом с лодочным мешком, связанные одним мокрым концом.
— Костенко, доложи, — говорю я, хотя вижу его собственными глазами.
— Вышел сам, — отвечает Федя и переворачивается на спину, не выпуская верёвку. — Тимка только мешал в нужную сторону. Правая нога цела, плечо ушиблено, хлебнул одну кружку. Лодка со мной. Теперь убирайтесь от носа: он скоро потащит всё остальное.
Будто дожидаясь его слов, самолёт опускается ещё ниже. Волна проходит через мой пустой фонарь и выносит из кабины шлемофон. Чёрная кожаная чашка повисает на проводе, ударяется о борт, затем исчезает в воде. От приборной доски поднимаются пузырьки. Носовая кабина Литвинова уже полностью затоплена; её остекление смотрит вверх мутными провалами.
— Аркадий, перебирайся ко мне, — я ползу назад на локтях, волоча правую ногу по обшивке. Каждая заклёпка отдаётся в колене ударом, но опираться на ступню хуже. — Дальше идём по левому борту. Ты впереди, я держу тебя за ремень, ты находишь целый металл.
— Порядок наоборот. — Литвинов подползает ближе, отцепляет локоть от стойки и проводит здоровой рукой по шву перед нами. — У меня одна ладонь, зато две рабочие ноги. Вы ползёте впереди, я держу вас за пояс и не даю правой ноге свалиться в разрыв. Металл найду глазами поверх вашего плеча.
— Если я провалюсь, потяну тебя.
— Если я провалюсь первым, вы меня с такой ногой не вытащите. Здесь расчёт сходится только в одном порядке.
Он уже просовывает правую руку под мой поясной ремень, оставляя порезанную кисть прижатой к груди. Спорить можно, пока у самолёта есть твёрдая опора. Под нами она уходит.
— Принимаю твой порядок. Только не хватайся за меня раненой рукой, даже если понесёт.
— Тогда не давайте морю повода. Впереди разошедшийся шов на две ладони. Левее есть продольная полоса целой обшивки, ставьте локоть туда.
Я переношу вес. Лист прогибается, но держит. Литвинов ползёт следом, направляет мне колено ладонью, когда оно начинает съезжать. Мы добираемся до середины фюзеляжа как два человека, несущие один неудобный груз: мои руки ищут опору, его ноги толкают нас обоих, а волна каждый раз решает, кому из нас достанется вес.
— Тимка, уводи лодку на левое крыло! — кричу я корме. — Там пока сухая площадка. Федю держи на лине, сам он по обшивке не пойдёт.
— Он уже командует мной, — отзывается Журавлёв. — Говорит, мешок нельзя тащить по заклёпкам.
Глава 3
— И правильно говорит! — Федя сидит верхом на фюзеляже, одной ногой обхватив основание турели. Он пропускает верёвку вокруг своего бедра, чтобы освободить руки, и показывает Тимке, куда перенести свёрток. — Подними за две ручки, не за одну. Резина внутри сложена вчетверо; проткнёшь сейчас — будем надувать море.
— У меня щека течёт, бок болит, а ты меня ещё и грузчиком сделал.
— Пока жалуешься полными предложениями, работать можешь. Ставь правую руку под дно чехла. Вот так. Теперь вместе, на малую волну.
Они дожидаются, пока фюзеляж поднимет. Тимка переносит мешок на левое крыло, Федя скользит рядом с ним, держась не за обшивку, а за натянутый линь. Его ноги дважды уходят в воду. Он не машет руками, а ложится грудью на металл и ждёт, пока Журавлёв выберет слабину. Человек, не умеющий плавать, уже руководит собственным перемещением лучше, чем я мог бы руководить им с другого конца самолёта.
— Крыло цело до середины, — докладывает Тимка, пробуя поверхность сапогом. — Дальше осколочная дырка, вокруг рваный край. Лодку разложим у фюзеляжа, там металл гладкий.
— Сначала отмой масло с площадки водой, — говорит Федя. — Резина на масляном не ляжет, будет ездить под коленями. И нож убери в чехол, клинком наружу не клади.
— Нож у меня, — Журавлёв прячет его за голенище и ладонями смывает с крыла тёмную плёнку. — Ещё прикажи мне крыло насухо вытереть.
— Насухо ветер сделает. Ты только не мешай.
Когда мы с Литвиновым добираемся до центроплана, вода уже переливается через верх фюзеляжа. Я больше не ползу по самолёту — двигаюсь рядом, по грудь в море, держась левой рукой за край. Правую ногу приходится тащить; она болтается и норовит попасть под лист. Литвинов идёт по узкой полосе металла сверху и придерживает меня за ворот.
— Павел, впереди щель под водой, — предупреждает он. — Не ставьте туда ногу. Перехватитесь за моё предплечье, я переведу вас через.
— Одной рукой не удержишь.
— Удержу коротко. На гребне вы почти ничего не весите. Ждём… сейчас руку.
Волна поднимает меня. Я цепляюсь за его правое предплечье, отталкиваюсь левой ногой и проплываю над разрывом. Правое колено задевает кромку, боль вырывает из горла звук. Литвинов падает на живот, удерживая меня, и промокает грудью до самого кармана.
— Тетрадь! — Я хватаю его за гимнастёрку и поднимаю выше.
