СПУ у Феди отказывает. Он отвечает ударами по корпусу, тем самым стуком, которым останавливал чужие руки при ремонте: один — жив, два — свободен от ремня, три — лодка при нём. На вопрос о люке приходит длинный скрежет и сердитый удар. Крышку держит вода.
Я отправляю Тимку по левому борту к корме: принять Федин конец, осмотреть люк снаружи и не лезть под самолёт. Журавлёв пытается оспорить последнее — он легче и обе ноги целы, — но разрезанное лицо и двоящийся после удара свет дают ему право только на осмотр. После факта можно будет спорить о способе.
— Выполняю. — Тимка снимает шлемофон; его голос удаляется от микрофона, но он продолжает говорить, чтобы мы слышали работу. — Ставлю правую на сиденье. Левой держу стойку. Голову вывел. Ветер справа. Корма высоко, левый борт чистый… Нож убираю за ворот, чтоб лодку не порезать. Выбираюсь.
Над фюзеляжем на секунду появляется его тёмный силуэт. Волна ударяет сбоку; Журавлёв припадает к обшивке, обнимает её всем телом и пережидает. Потом садится верхом, поворачивает лицо ко мне. В тусклом свете я вижу на левой щеке чёрную дорожку крови. Он проводит по ней рукавом, смотрит на ладонь и машет мне: глаз открыт.
— Снаружи видно, что нос уходит быстрее! — кричит Тимка уже без переговорного устройства. Ветер отрывает половину слов, и он спускается ниже, держась за выступы. — Правый мотор в воде, левое крыло пока на поверхности! До Фединого места доберусь по спине фюзеляжа!
— Не вставай. Ползи.
— Я и ползу! — Он перебрасывает ногу через антенное крепление, проверяет ладонью следующий участок и лишь потом переносит вес. — Здесь лист порван, край вверх! Обхожу сверху. Федя, слышишь меня? Я иду за твоей верёвкой!
Из нижней точки отвечают два удара. Федя слышит нас через корпус, хотя его микрофон утонул или сорвался. Теперь молчание не кажется пустотой: там работает человек.
Глава 2
— Аркадий, твой выход, — говорю я. — Планшет сперва наружу на левую сторону. Привяжи его ремнём к себе. Ладонь оберни краем рубахи, чтоб на обводе снова не разрезать.
— Уже обернул. Но ремень планшета зажало под сиденьем. — Литвинов тянет, ткань скрипит. — Если рвану, порву карту или ремень. Подниму сиденье правым плечом.
— Брось планшет, если держит тебя.
— Он меня пока не держит, я его освобождаю. — Штурман упирается, выдыхает со стоном и снова говорит ровно: — Подался на вершок. Ещё один. Вот… вышел. Ремень цел. Я встаю.
— Левой рукой вес не принимай.
— Мне очень нравится, как вы командуете моей ладонью, сидя в другой кабине, — отвечает он, и сухость в голосе убеждает меня больше любого «цел». — Правой держу обвод. Колено на сиденье. Планшет наружу.
Над носом появляется прямоугольник планшета, затем голова Литвинова. Он выводит наружу плечо, замирает, потому что самолёт качнулся, и ждёт, пока гребень пройдёт. На его месте вода уже почти касается сиденья. Штурман знает это лучше меня, поэтому следующий приказ я оставляю при себе.
— Командир, на наружном борту острый край, — говорит он, поворачивая корпус боком. — Если полезу лицом вперёд, распорю живот. Выйду спиной, ногами к носу. Примете планшет, когда доползу?
— Приму. Сначала себя вынеси.
— Себя я каждый день выношу. — Он подсовывает планшет под грудь, опирается правым предплечьем на рамку и проталкивает таз. — Сейчас нужна точность… Левая нога снаружи. Правая идёт. Всё, я на фюзеляже.
Литвинов ложится грудью на обшивку. Порезанную кисть держит поднятой, пальцы всё ещё сгибаются. Ремень планшета проходит у него поперёк спины, нагрудный карман застёгнут до самой пуговицы. Вокруг шва кармана темнеет мокрая ткань, но вода ещё не льётся из него.
— Не ползи ко мне, — кричу я. — Жди на левой стороне и держись за рамку. Мне нужна твоя рука у фонаря, когда я выйду.
— Я вам оставил только правую. Она рабочая. — Он обматывает локоть ремнём планшета вокруг стойки и тем самым освобождает ладонь. — Нос осел ещё на четверть метра. До вашего сиденья вода дойдёт раньше крена. Начинайте фонарь сейчас.
— У меня ещё есть время.
— Время принадлежит воде, пока вы его не потратили. Начинайте.
Я берусь за рукоятку фонаря. На земле сдвижная часть ходила туго; после бокового удара направляющую перекосило. Первый рывок не даёт ничего. Второй сдвигает раму на ширину ногтя и останавливает. Колено не позволяет упереться правой ногой. Я переношу вес на левую, приподнимаюсь в ремнях и тяну всем корпусом.
— Павел, не рвите на себя, — Литвинов наклоняется к проёму, наблюдая за нижним роликом. — Задний край поднялся, передний сидит. Толкните сначала вперёд, посадите ролик, потом назад и вверх.
— Вижу.
— Вы не видите, у вас доска перед глазами. Я снаружи вижу. Вперёд на палец.
Мне хочется ответить, что кабину знаю лучше него, но это знание относится к целому самолёту, а Литвинов видит нынешний перекошенный ролик. Толкаю раму вперёд. Металл щёлкает и опускается в паз.
— Теперь назад, — говорит он, удерживая рамку правой ладонью снаружи. — На мой счёт вместе. Раз… два… пошёл!
Мы тянем с двух сторон. Фонарь скребёт по направляющей, идёт рывком на ладонь, потом ещё. В проём бьёт брызга. Литвинов прячет лицо в плечо, но руки не убирает.
— Ещё раз, — говорю я. — До конца не нужен, мне хватит плеч.
— До конца нужен, — отрезает он. — Если самолёт накренится во время выхода, рама прижмёт вам рёбра. Вперёд. Посадили. Теперь вместе.
На втором рывке фонарь сходит с погнутого участка и уезжает назад. Открытое море оказывается на расстоянии вытянутой руки. Ветер холодит мокрое лицо, а дым, прежде набивавшийся под стекло, вырывается наружу.
— Свободно, — Литвинов приседает у края проёма и протягивает мне правую ладонь. — Ремни снимайте. Левую ногу на сиденье, корпус сюда. Правой ногой не толкайтесь.
— Сначала Федя. Я ещё не получил сигнал.
— Вы его из кабины и не получите. Выходите на фюзеляж, оттуда увидите. Вода у вас уже у нижнего края сиденья. Вы сами назвали эту границу.
Холод касается низа подушки, будто подтверждает его слова. Мой приказ возвращается ко мне чужим голосом. Если останусь ещё на минуту, потом товарищам придётся вытаскивать меня из кабины с негнущейся ногой, и Феде от этого пользы не будет.
— Принимаю. Держи рамку, не меня.
— Рамку я уже держал. Теперь держу вас, — Литвинов упирается сапогом в продольный шов и протягивает руку ниже. — Когда подниметесь, дам опору под левое предплечье. Колено через край не тащите: повернитесь боком.
Я расстёгиваю поясной замок. Плечевые лямки падают в воду и тут же тянутся к пробоине, словно их засасывает течением. Поднимаюсь на левой ноге. Правая подгибается сама, и боль от колена проходит до паха; дыхание на секунду исчезает. Литвинов замечает, как я завалился.
— Нога не держит, — говорит он, уже не спрашивая. — Вес на моё предплечье. Только не на ладонь.
— Сам знаю, — огрызаюсь я, подтягивая к раме левое колено и оставляя правую ногу лежать на сиденье.
— Знать вы умеете. Исполнять сегодня учитесь. Давайте плечо, — Литвинов подставляет мне правое предплечье, упираясь коленом в наружную рамку.
Я кладу левое предплечье поверх его руки. Штурман принимает половину моего веса, отступает на коленях и вытягивает меня из кресла. Острый край фонаря проходит под поясницей. Правую ногу приходится перенести руками за штанину, иначе колено задевает раму. Я оказываюсь грудью на мокрой обшивке рядом с Литвиновым и только тогда позволяю себе вдохнуть до конца.
Снаружи видно, как мало машины осталось над морем. Носовое остекление уже заливает каждая вторая волна. Правая плоскость исчезла до мотогондолы; оттуда ещё выходят пузырьки и редкие языки пламени, но вода душит их один за другим. Левое крыло лежит на поверхности тёмной широкой полосой. Хвост держится высоко, и именно туда ползёт Тимка.
— Планшет привяжи к стойке, — говорю я Литвинову. — Если нас смоет, бумага не должна тянуть тебя вниз.
— Планшет останется на мне. Стойка уйдёт вместе с самолётом. — Он просовывает ремень под правую подмышку и затягивает выше локтя. — Тетрадь тоже при мне. Карман мокрый сверху, внутри тепло. Вода туда доберётся, если я лягу грудью. Значит, грудью больше не ложусь.
— Хорошо. Теперь смотри корму. Что делает Тимка?
Журавлёв добрался до верхней части фюзеляжа над нижней стрелковой точкой. Он лежит, широко расставив ноги, одной рукой держится за основание турели, другой шарит вниз вдоль борта. Федина верёвка показалась из тёмной воды, затем исчезла. Тимка тянется дальше, почти свешивается.
— Ещё ладонь! — кричит он Феде. — Подай выше! Я вижу узел, а конец под водой!
Снизу слышится удар. Верёвка выскакивает на обшивку. Журавлёв ловит её не кистью, а кладёт поперёк предплечья, как велел Федя, прижимает локтем и отползает на полкорпуса.
— Взял! — Он даёт один сильный рывок, ждёт, затем второй. — Сигнал подал! Нижний люк смотрю. Его передний край загнуло наружу, а задний под водой. Волна прижимает крышку снизу к фюзеляжу. Федя толкает против всей воды!
— Не лезь под неё, — отвечаю я. — Сдвинь лодку к левому борту и освободи линь. Я подойду.
— Там обшивка разошлась между нами, командир. С вашим коленом вы через неё не перелезете.
— Я доберусь по воде, — отвечаю я и уже ищу на левом борту место, где смогу спуститься, не попав ногой под рваный лист.
— Тогда я спущу вам конец отсюда. Но сначала попробуем вместе с Федей. Когда гребень уйдёт, я тяну наружный край за петлю, он давит изнутри. Литвинов, скажите мне провал между волнами!
Литвинов приподнимается, закрывает ладонью огонь у мотора и смотрит вдоль борта. Штурманская работа переходит с курса на движение воды без единого моего приказа.
— Сейчас идёт крупная, держитесь. За ней две малые. На второй малой крышку разгрузит. Считаю: крупная… прошла. Первая малая. Ещё не тяните. Вторая подходит… сейчас!
Тимка рвёт петлю вверх. Изнутри Федя одновременно ударяет ногами. Крышка нижнего люка показывается над водой на несколько сантиметров и тут же падает обратно.
— Подалась! — кричит Журавлёв. — Федя, ещё раз тем же местом! Ноги переставь выше, там рычаг лучше!
Снизу приходит два удара — Федя понял. Литвинов снова ведёт волну, уже короче:
— Большая. Переждать. Малая… ещё… вторая — тяните!
Крышка выскакивает из воды косо. Тимка отваливается назад, едва удерживая верёвку, и вместе с крышкой наружу выплёскивается чёрная вода. Проём на мгновение открывается до половины. Внутри мелькает рукав Феди.
— Не отпускай! — наконец слышим его живой голос напрямую, через раскрытый люк. — Заклинь ножом у переднего края! Она обратно садится!
— Ножом лодку потом чем резать будем? — Тимка, тяжело дыша, просовывает клинок между крышкой и рамой. — Ладно, молчи, уже ставлю. Держит. Давай мешок первым!
— Мешок не проходит, поперёк лёг. Я его разверну.
— Себя первым выводи, — приказываю я. — Лодку подашь следом. Линь у Тимки.
— Если выйду, мешок затянет в хвост и закусит, — отвечает Федя изнутри. Голос у него теперь чистый, но вода плещет совсем рядом с губами. — Тут уже по грудь. Я разверну его горловиной к люку, просуну половину, Тимка возьмёт, потом сам. Не мешайте мне делать то, для чего меня оставили в корме.
— Сколько тебе нужно?
— Два провала между волнами. Аркаша пусть считает, он хорошо попадает.
Литвинов переводит взгляд на меня. Я киваю. Профессиональное решение Феди стоит сейчас выше моего желания вытащить его немедленно.
— Два провала получишь, — говорит штурман, и устраивается устойчивее, опершись раненой рукой только локтем. — В первом разворачиваешь мешок, во втором подаёшь. После второго выходишь сам, даже если лодка останется. Слышал условие?
— Слышал. Только вы у нас быстро командиром сделались.
— Я считаю. Командир принимает. Большая идёт. Приготовься… провал! Разворачивай!
Из люка доносится возня, тяжёлое дыхание Феди, скрежет брезента по заклёпкам. Самолёт вздрагивает, когда новая волна ударяет в левое крыло. Корма оседает на ладонь, и вода закрывает нижнюю кромку проёма.
— Развернул! — кричит Федя. — Горловина к Тимке, линь свободен!
— Следующая крупная короче, — Литвинов всматривается в гребни. — За ней провал будет резкий. Тимка, бери мешок под низ, не за чехол: ткань порвана у крепления. Готовы… прошла… сейчас!
Из люка появляется мокрый брезентовый свёрток. Тимка хватает его обеими руками, нож выпадает из щели, крышка начинает опускаться. Федя подставляет плечо изнутри и удерживает металл собственной спиной.
— Мешок взял! — Журавлёв оттаскивает лодку на левую сторону и перекидывает линь через основание турели. — Выходи, Федя! Я держу верёвку и крышку!
— Крышку уже я держу! Ты мешок от края убери, его порежет!
Тимка отталкивает свёрток ногой, освобождая проём. Из воды показывается голова Костенко. Он выходит не рывком и не прыжком: сначала кладёт оба предплечья на обвод, затем переносит грудь, подтягивает левое колено. Правую ногу что-то держит внутри.
— Ремень! — выдыхает он. — Отрезал не до конца, хвост ленты намотало на крепление!
— Нож ушёл внутрь, — Тимка шарит у рамки и не находит клинка. — Мой за воротом. Держись, сейчас достану.
— Не тяни Федю, порежешь ему ногу лентой, — говорю я. — Костенко, можешь повернуться и достать место рукой?
— Если повернусь, уйду под крышку. Тимка держит меня за пояс слабо, у него одна рука на лодке.
— Лодку привяжи к турели и освободи обе руки! — Литвинов уже снимает с планшета наружный ремешок. — Я дам тебе петлю. Поймаешь, обведёшь чехол и вернёшь конец. Она останется на фюзеляже.
— Ремень короткий!
— Тогда соедини с Фединым линём выше его узла. Он останется связан и с лодкой, и с тобой. Делай сейчас, корма садится.
Тимка ловит брошенный ремешок, соединяет его с верёвкой простым штыком, продевает под ручкой чехла. Федя всё это время лежит грудью на краю люка и дышит в металл. Вода бьёт ему по затылку. Он не просит тянуть сильнее — знает, что именно этого делать нельзя.
— Лодка закреплена, — Тимка проверяет узел всем весом и отпускает мешок. — Теперь держу тебя двумя руками. Пояс принимаю выше пряжки. Поворачивайся настолько, сколько нужно.
Федя поворачивает правое плечо внутрь. Его лицо исчезает за крышкой, левая рука белеет на обводе. Тимка ложится сверху, обхватывает его под мышками и принимает вес. Снизу что-то звякает.
— Нашёл хвост! — голос Феди глухо идёт из проёма. — Лента не намоталась, её зажало между рамой и полом. Рукой не выдерну. Дай нож.
Журавлёв вытаскивает клинок из-за ворота, кладёт рукоять Феде прямо в ладонь и закрывает его пальцы своими.
— Режь от ноги, не к ней. У тебя два движения, потом волна.
