Ночная смена появляется у котла в час пополуночи.
Это новое — до этой недели ночные ели утром, вместе со всеми, то есть через шесть часов после того, как замёрзли. Теперь Анна Петровна оставляет им суп в котле на малом огне и накрывает крышкой с тряпкой.
Я прихожу посмотреть, потому что расписание придумывал я и, значит, мне и проверять, работает ли оно.
Работает.
В каптёрке тепло. Семеро сидят вплотную на лавке и на чурбаках, у всех красные лица и белые пятна на скулах, и все едят быстро и молча, и от мисок идёт пар.
— Не глотайте, — говорит Анна Петровна. — Обожжётесь. Никто у вас не отнимет.
— Тёть Ань, а хлеб?
— Хлеб вот, только не весь берите, у меня на утро ещё.
Я стою у двери и считаю. Семь человек. По списку ночных должно быть шесть.
Седьмой — Ведерников.
Костя Ведерников, девятнадцать лет, механик, прибыл в октябре с пополнением, тихий, длинный, с вечно красными ушами. Он сидит с краю и держит ложку, и я вижу, как он ест.
Он ест очень медленно. Подносит ложку, останавливается, ждёт секунду, доносит.
Потом ложка останавливается на полпути.
И он спит.
Сидя, с ложкой в руке, с открытым ртом.
Кто-то рядом фыркает и тянется его толкнуть.
— Не трожь, — говорит Анна Петровна.
Она подходит, аккуратно вынимает у него из пальцев ложку, кладёт на стол и поворачивается ко мне.
— Иванов.
— Да.
— Ты вот у них главный по расписанию?
— Ну, положим, я.
— Тогда объясни мне, — говорит она, и в её голосе нет ни капли почтения к званию, — почему этот парень у меня вторую ночь подряд ест в час ночи?
Я молчу.
Потому что ответа у меня два, и оба плохие.
Первый: потому что в графе на фанерке напротив второй ночи стоит его фамилия, а днём между ними он тоже подменял товарища. Второй, настоящий: потому что три дня назад, когда меняли смены, кто-то спросил «кто останется?», и Ведерников не возразил.
Он вообще не возражает. Это его главное свойство, и именно поэтому он второй раз подряд в ночь.
— Кто ставил? — спрашиваю я.
— А я почём знаю, — говорит Анна Петровна. — Я по мискам считаю. У меня вчера семь было и сегодня семь, а по бумажке шесть.
Я выхожу и иду будить сменщика.
Глава 5
Это, между прочим, самое неприятное действие за весь день: в половине второго ночи вытащить из-под шинели спящего человека и сказать, что ему на мороз.
Сменщика зовут Никитин, тот самый, что днём контролировал масло. Он просыпается тяжело, садится, смотрит на меня мутно.
— Что?
— Ведерников вторую ночь. Иди.
Никитин трёт лицо.
— А чего он не сказал?
— А ты у него спрашивал?
Он молчит. Потом начинает наматывать портянки.
— Скажите ему, чтоб не геройствовал, — бурчит он. — Он и в прошлый раз так.
Я возвращаюсь в каптёрку, бужу Ведерникова и помогаю ему подняться и застегнуться. До нар довожу сам. Он окончательно просыпается по дороге, смущается страшно и начинает говорить, что он совершенно не устал.
— Ложись.
— Товарищ старший лейтенант, я правда...
— Ложись, — говорю я. — И спи до двенадцати. Не до шести. До двенадцати.
— А подготовка?
— Подготовку я переложу.
И вот тут начинается самая скучная и самая важная часть этой ночи: я сажусь с фанеркой и перекладываю дневную подготовку так, чтобы дырка от Ведерникова не поехала на других.
Выходит не идеально. Выходит, что двоим достаётся на час больше, а одну работу — заделку обшивки на четвёртой машине — приходится сдвинуть на послезавтра.
Я записываю этот сдвиг отдельной строкой, потому что послезавтра про него забудут все, включая меня.
Ведерников просыпается в двенадцать и приходит ко мне с таким видом, будто проспал войну.
— Товарищ старший лейтенант, разрешите доложить, я готов.
— К чему?
— К работе.
— Иди к Никитину, — говорю я. — Он с ночи, у него твой участок. Прими у него и отпусти его спать.
— Так он же... — Ведерников мнётся. — Он же сам может доделать, там немного осталось.
— Может, — соглашаюсь я. — Но тогда он доделает и уйдёт спать в три часа дня, а в шесть его поднимут, потому что смена. Прими участок.
И парень идёт принимать.
Я смотрю, как он это делает, и вижу, что ему неловко: он стоит, слушает Никитина, кивает, спрашивает по два раза. А Никитин объясняет обстоятельно, с удовольствием, потому что его впервые за неделю кто-то сменяет по-человечески, а не забирает работу молча.
Через десять минут Никитин уходит спать.
Ведерников остаётся с гаечным ключом и с чужим недоделанным узлом и вдруг оказывается ровно на своём месте.
Маршрут мы собираем в штабной землянке, вчетвером, и каждый приносит свою часть — не потому, что так красиво, а потому, что по-другому не получается.
Литвинов приходит первым и раскладывает два листа.
— Слева — то, что я знаю. Справа — то, что я предполагаю. Смотрите и не путайте.
На левом листе три пункта: платформы по накладным, невозвращающиеся перегоны, довоенное строение с воротами. На правом — восемь.
— Восемь предположений, — говорю я.
— Восемь. И я их все могу красиво рассказать, — говорит Литвинов. — Но если ты меня спросишь, работает ли сегодня в этом ангаре хоть один человек, я отвечу: не знаю.
— Разведчики обещали снимок.
— Обещали на той неделе.
— Значит, пойдём с двумя вариантами, — говорю я. — Первый: ангар живой, бьём по нему. Второй: ангар пустой, и тогда нам нужно что-то ещё в том же месте.
— Вот, — Литвинов кладёт палец на карту. — Подвоз. Вот сюда идёт ветка, вот тут разгрузочная площадка. Если мастерская работает, у неё есть склад узлов, и он не в ангаре — его держат отдельно, потому что боятся пожара. Значит, где-то рядом есть второе место, и оно связано с площадкой дорогой.
— Ночью ты дорогу не увидишь.
— Дорогу не увижу. След от дороги увижу, если снег свежий и по ней ездят, — говорит он. — Накатанное темнее целины.
Тимка приходит с тетрадью и сразу начинает про своё.
— Связь. Тут у меня две новости, и обе не очень.
— Давай.
— Первая: наш повторитель на этом направлении добивает только до сюда. — Он ставит точку. — Дальше я его не услышу, это по докладам экипажей, ходивших в ту сторону. Я две ночи проверял приём на земле, но границу в воздухе по этому не уточнишь.
— А вторая?
— А вторая, что у меня между вот этой точкой и вот этой получается возможный провал минут в двадцать, — говорит Тимка. — Участок, где я могу не достать ни до дома, ни до соседнего узла.
Он поднимает голову и смотрит на нас.
— Я к чему. Если в эти двадцать минут что-то случится, вы про это узнаете, когда мы или вернёмся, или нет.
— Сократить можно? — спрашиваю.
— Можно на семь минут, если идти чуть севернее. Но там, — он показывает, — Литвинов говорит, хуже с ориентирами.
— Хуже, — подтверждает Литвинов.
— Ну вот. — Тимка разводит руками. — Дальше вы решайте, я вам просто говорю, где я глухой.
— Идём по ориентирам, — говорю я. — На этом участке берег нас не услышит, значит, до входа дадим время и курс. Менять их без нужды не будем.
Сама эта фраза — «вот здесь я глухой» — отправляется на карту отдельной пометкой, и её видят все, кто пойдёт.
Федя приходит последним, с оружейником Ткаченко, и оба в масле по локоть.
— Нижняя установка, — говорит Федя. — Мы с ней третий день воюем.
— И?
— И нашли. — Федя ждёт, пока Литвинов сдвинет карту, и кладёт железку на принесённую ветошь. — Вот здесь скапливается. Днём тает от дыхания, ночью замерзает, и у тебя ход закусывает.
— Как закусывает? — спрашиваю.
— Не насмерть, — говорит Ткаченко. — Он идёт, но с задержкой. Ты ведёшь, а оно догоняет. На земле ты и не заметишь, а в воздухе будешь думать, что руки замёрзли.
— Лечится?
— Лечится, — Ткаченко расплывается. — Дырка.
— Что?
— Дырку сверлим, — объясняет он с гордостью изобретателя. — Вот тут, снизу. Чтоб оно стекало, а не копилось. Я две машины уже сделал, попробовали — ходит.
— А прочность?
— А прочность там ни при чём, — говорит Ткаченко. — Это кожух, он ничего не держит.
Плешаков, зашедший на голоса, берёт железку, вертит, смотрит на просвет.
— Оставшиеся пока не сверли, — говорит он. — Две сделанные покажи мне и оружейному технику, вместе проверим. Запиши место и размер; после проверки решим, как делать остальные. А то ты сейчас навертишь дырок по всему полку, а через месяц никто не вспомнит, зачем.
