— Значит, снимать рукавицу.
— Значит, ты за три чехла обморозишь руки, — говорит Федя. — А их у тебя две, и обе казённые.
Возвращаемся. Я по дороге думаю не про чехлы, а про то, как это устроено вообще: любая вещь, сделанная зимой без примерки, выходит вещью, которую потом обслуживают голыми руками.
В казарме Федя садится и берёт полено.
— Дай нож.
Из полена он за десять минут выстругивает четыре продолговатых деревяшки, похожих на толстые пуговицы с перехватом посередине.
— Вот, — говорит он. — Петля и вот это. Накинул петлю, повернул, зацепил. В рукавицах — за секунду.
Кулешов вертит деревяшку.
— Это ж как у деда на мешках, — говорит он.
— Наверное, — соглашается Федя. — Я у рыбаков видел, на Кагуле. У них сети так вязали, чтоб в мороз не возиться.
И тут происходит то, что всегда происходит, когда одному человеку дают показать умение: работа перестаёт быть повинностью.
Через полчаса деревяшки строгают трое. Ткань перекладывают по меркам, а не поровну; на одну машину идёт кусок шире, на другую уже, и никто уже не считает справедливость в аршинах, потому что все считают её в мотогондолах.
Кулешов распарывает свои два шва.
Делает он это молча и очень аккуратно, и я замечаю, что он подпарывает не полностью, а только там, где действительно надо, — то есть человек уже думает, а не подчиняется.
Я сижу и держу ткань, потому что держать ткань — единственное, что я тут умею делать хорошо.
— Товарищ старший лейтенант, — говорит один из молодых с дальних нар. — А вы шить умеете?
— Пуговицу пришью.
— А ещё?
— А ещё — нет, — говорю я. — Держать ткань у меня лучше выходит.
Вспоминается жена из другой жизни: сколько лет она отбирала у меня иголку, поглядев на очередной шов. От этой памяти на секунду теплеет и сразу становится тяжело. Я подтягиваю полотно, чтобы Феде было удобнее пройти угол.
— Вот так и держите, — говорит он. — А то у вас уходит.
К утру готовы четыре комплекта чехлов. К следующему вечеру — все девять.
И выигрыш от них оказывается не тот, о котором мы думали. Мы думали, что чехол — это тепло. А вышло, что чехол — это шесть минут.
Шесть минут утром, когда команда подходит к машине и не скалывает лёд с капота, а развязывает четыре деревяшки и стягивает ткань частями. Шесть минут на девять машин — почти час рабочего времени в мороз, когда каждая минута на улице стоит человеку полдня здоровья.
Про Анну Петровну я узнаю от Феди, и узнаю с опозданием на трое суток.
— Она приехала, — говорит он.
— Кто?
— Ну, тётя Аня. Которая нас кормила, когда мы у неё стояли.
Это та самая Анна Петровна, у которой мы четыре дня жили возле запасного поля, пока меняли пробитый бак. Потом она гостила у сестры возле нашей прежней базы, пекла нам пироги и провожала в ноябре. Теперь деревню сестры задело краем фронта. Сестра ушла с лазаретом, Анна Петровна — с обозом; о своём доме у запасной площадки пока ничего нового не знает.
И вот теперь она здесь.
— Где?
— В бывшей каптёрке, — говорит Федя, глядя в сторону. — Вы бы сходили.
— А что?
— А то, что она там не живёт. Она там... — Он подбирает слово. — Она там находится.
Иду.
Каптёрка — это сруб три на четыре, притулившийся к складу, и я мимо него хожу пять раз в день. Внутри печка, лавка, полка и мешки.
Мешков много. Они стоят вдоль стен в два яруса, и это крупа, соль и ещё что-то, и вход между ними такой, что боком.
Анна Петровна сидит у печки на чурбаке и перебирает лук.
Ей лет пятьдесят пять, лицо круглое и обветренное, руки красные, и, когда она поднимает голову, я вижу, что она за время после наших проводов постарела на пять лет.
— Пришёл, — говорит она вместо приветствия. — Садись, чего стоишь.
— Куда?
— А вон, на мешок.
Я сажусь на мешок.
— Анна Петровна.
— Чего?
— Вы тут спите?
— Сплю, — говорит она спокойно. — Вон, на лавке. Хорошая лавка, широкая.
— А вещи?
— А вещи тут, — она кивает на узел под лавкой. — Мне много не надо.
Я смотрю на этот узел. Он один. Женщина ушла из дома сестры с одним узлом и живёт в проходе между чужими мешками.
— А ходят через вас?
— Ходят, — говорит она и наконец перестаёт перебирать лук. — Вот с этим, парень, я тебе скажу, нехорошо.
— Что нехорошо?
— Ходят круглые сутки, — говорит она, и в голосе появляется то, чего я не слышал у неё в сентябре: усталая злость. — Приходит старшина за крупой — в два ночи. Приходят ребята за солью — в четыре. Я на лавке лежу, они лампой светят, извиняются. Я им говорю: да ходите, чего там. А сама не сплю с двенадцатого числа.
— Почему не сказали?
Она смотрит на меня как на ребёнка.
— Кому?
И вот на это у меня ответа нет, потому что она права: некому. Она тут не боец, не вольнонаёмная и вообще никто; она женщина, которая варит на всех суп, и за это её кормят, и все считают, что это уже щедро.
— А если я скажу, что вам нужен свой угол? — говорю я.
— А мне неудобно, — сразу отвечает она. — Тут ребята в землянках по двадцать душ, а я буду одна в комнате сидеть? Я не барыня.
— Анна Петровна.
— Чего?
— Вы в сутки сколько работаете?
Она прикидывает.
— Ну... с пяти утра. И вечером до одиннадцати, пока ночным не сварю.
— Восемнадцать часов.
— Ну не всё же подряд, — говорит она. — Я и посижу иногда.
— И спите в проходе, через который ходят за солью.
— Ну.
— Тогда через три недели вы сляжете, — говорю я. — И суп будет варить Дёмин.
Она хмыкает.
— Дёмин варить не умеет.
— Вот именно.
Дальше начинается то, что в армии называется «решить вопрос», и на что уходит полтора дня.
Полтора дня я потратил на укрытие женщины от собственного склада, и, если честно, этих полутора дней мне не жалко ни капли.
Сначала я иду к хозяйственнику. Хозяйственник разводит руками: помещений нет, всё занято, это склад, а не гостиница.
Потом я иду к Плешакову.
— Мешки, — говорю я.
— Что мешки?
— Мешки, которые в каптёрке. Их можно куда-нибудь?
Плешаков думает ровно четыре секунды.
— Можно, — говорит он. — В старую складскую землянку, которую Барабаш освободил. Только сперва перекроем протечку и настил поднимем: крупу в сырость не положишь.
— А доски?
— А доски я тебе найду, — говорит он с достоинством человека, который третий месяц находит доски. — Только ты сам с ней договаривайся, я в бабьи дела не лезу.
Договариваюсь. Анна Петровна сопротивляется два раза: сначала из вежливости, потом всерьёз.
— А ну как склад растащат?
— Так вы же не сторож.
— А кто, если я там сплю?
— В том и дело, — говорю я. — Вы там спите, и все думают, что склад под присмотром, и никто замка не вешает. А как мешки перенесём в отдельную землянку — повесят замок и назначат ответственного. Здесь останется ваше жильё.
Это её убеждает быстрее всего: ей не нравится, когда что-то делается «на авось».
Перетаскиваем мешки вчетвером за вечер. Каптёрка становится пустой и вдруг оказывается большой.
Федя приходит с инструментом и молча начинает возиться с дверью.
— Ты чего? — спрашивает Анна Петровна.
— Задвижку ставлю.
— Зачем мне задвижка? Я никого не боюсь.
— А чтоб не входили без стука, — говорит Федя, не оборачиваясь. — Вы будете спать, а её изнутри задвинули, и всё. Постучат — откроете.
Он ставит задвижку, потом подтёсывает косяк, потому что дверь разбухла и не закрывается плотно, потом уходит и возвращается с куском войлока и прибивает его по низу, чтобы не дуло.
Анна Петровна стоит и смотрит на это молча.
Потом уходит за печку и там сморкается, и мы с Федей оба делаем вид, что очень заняты.
— Ну, — говорит она, выходя. — Раз такое дело, садитесь. У меня картошка есть.
