Кто-то из наших гудит одобрительно.
— Это первое. — Круглов поднимает палец. — Второе. В понедельник я пошёл с вами готовить Хомякова, и мне это очень не нравилось, и я вам сказал, что это подло.
— Сказал, — подтверждаю я.
— Ну так вот, при всех: я был неправ.
В землянке делается совсем тихо.
— Их штурман считал обратный курс с той же поправкой, что и прямой, — говорит Круглов. — Его бы унесло на семь километров за выработки, а там до самой воды ничего нет. Если бы их выпустили в сумерки, как раньше выпускали, они бы, скорее всего, вернулись, потому что везёт. А потом ещё раз. А на третий не вернулись бы.
Он поворачивается к Хомякову.
— Ты не красней. Я в сорок первом году, в июне, точно так же считал.
Хомяков поднимает голову.
— Так вот, — заканчивает Круглов, — насчёт очереди я остаюсь при своём и буду ворчать. А насчёт того, кто чего стоит, — я забираю обратно. Всё.
Он садится.
Теперь моя очередь, и я знаю, что сейчас надо сказать что-нибудь короткое, иначе всё испортится.
— Круглов прав в том, что ворчать будет, — говорю я. — И пусть ворчит, потому что очередь действительно несправедлива к нашим, и я это знаю. Я вам её объясню один раз, и больше к этому не возвращаемся.
Пятнадцать человек смотрят на меня.
— На этом аэродроме двадцать шесть лётчиков, — говорю я. — Из них шесть уверенно работают в сложной погоде в пределах допуска. Остальные двадцать умеют терпеть плохую. Это не их вина, это результат расписания, по которому им полгода давали то, что осталось. Если мы это расписание не сломаем сейчас, зимой, то весной нам придётся идти на задание всем вместе, и шестеро вернутся, а двадцать будут искать аэродром в дымке.
Я смотрю на Хомякова.
— Я отдал часы не потому, что вы молодые и вас жалко. Мне вас не жалко. Я отдал часы потому, что мне через месяц с вами лететь.
— А ваши? — спрашивает кто-то из местных, с задней лавки.
— А мои полетают в остаток и не развалятся, — говорю я. — У Круглова четыреста часов. Он и в кашу сходит, и вернётся, и привезёт данные, которыми вы потом воспользуетесь. У вас таких часов нет. Значит, вам — свет, ему — остаток. Через полгода будет наоборот, и он это знает, поэтому и ворчит, а не пишет рапорт.
Круглов с места:
— Я, между прочим, ещё не решил насчёт рапорта.
Смеются все. Смех получается общий — не «наши» и «местные», а именно общий, и это первый раз за неделю, когда я его слышу.
Долгих наклоняется ко мне и говорит вполголоса:
— Иванов, а вы это заранее с ним договорились?
— Нет.
— Точно нет?
— Точно. Я его в понедельник просил прийти и ругаться. Он пришёл и наполовину поругался.
Долгих хмыкает.
— Половина ругани, половина повинной. Вы везучий человек.
— Я не везучий, — говорю я. — Я просто попросил при свидетелях.
Разбор Зорина назначен на субботу.
Я его не готовлю. Специально не готовлю: он сам предложил провести занятие по морскому поиску, и я сказал «проводи», и больше не вмешивался, хотя очень хотелось.
Приходят человек двадцать. Половина — местные, включая Хомякова с Гнеденко и всех молодых; половина — наши и техники, которым интересно. Сидят на лавках, на ящиках, на полу у стены. Топится печка, и от мокрых валенок идёт пар.
Зорин стоит у доски — не у настоящей, у куска фанеры, прибитого к стене.
— Октябрь, — говорит он. — Финский залив, ночь, поиск конвоя.
— Это где вы транспорт положили? — спрашивает кто-то с задней лавки.
— Это где мы транспорт положили, — соглашается Зорин.
— Вот про это и расскажи!
Пауза. Я сижу сбоку и вижу его лицо в профиль. У него сейчас ровно секунда, чтобы решить, кем он сегодня будет: гостем, который рассказывает про атаку, или человеком, который работает.
— Про атаку я расскажу в конце, за пять минут, — говорит Зорин. — Там нечего разбирать. Мы зашли, положили, ушли. Интересное было раньше.
— Чего ж интересного, если не попали? — спрашивает тот же голос.
— Интересно то, что мы чуть не повернули домой, — говорит Зорин.
В землянке становится тише.
Он берёт мел.
— Вот берег. Вот три поста наблюдения. Ночью они слышат гул судовых машин и дают время. А здесь — теснина, до которой я сперва не хотел доходить.
Он рисует. Рисует он плохо, кривовато, но понятно.
— Сначала мне попался одиночный транспорт, слишком ранний. Я запросил сброс, получил запрет, обиделся. Потом прошёл почти всю свою ветвь и запросил обратный проход. Посмотрите, что при этом осталось бы пустым.
С лавки поднимается рука. Это Лапин — молодой, из местных.
— Товарищ лейтенант, можно к карте?
Зорин отдаёт ему указку и отходит в сторону.
Лапин подходит к фанере и стоит перед ней, наверное, полминуты.
— А тут проход. Между островом и этим мысом. Если вы повернули раньше, суда могли бы пройти здесь за вашей спиной.
— Могли, — говорит Зорин. — Командир потребовал закончить полосу. Я дошёл, назначил рубеж и вернулся. И там тоже оказалось пусто.
— Тогда зачем? — спрашивает Ковалевский из угла.
— Затем, что больше туда не посылали резерв. Мы знали, что именно проверили. Когда пришёл новый гул с берега, нам оставалось искать в другом месте, а не начинать всё заново.
Зорин возвращается к фанере, наносит три отсчёта. У «Камня» оставляет обе цифры.
Глава 2
— Тут приняли время записи за время наблюдения. Тимка запросил, Аркадий поправил. До расхода бомб, ещё в воздухе. И всё равно точки цели у нас не было — была полоса, которую надо осмотреть.
— А ход по этим временам не вычислить? — спрашивает Лапин.
— Точно — нет, — отвечаю я со своего ящика. — Не знаем, с какой дальности каждый услышал. Ветер разный, часы разные. Берём вероятный ход и смотрим, где при нём искать. Потом проверяем глазами.
Лапин переставляет указку от постов к проходу.
— Значит, и эту мою догадку пришлось бы проверять?
— Именно, — говорит Зорин. — Ты нашёл оставшийся участок. А я тогда хотел бросить его, потому что устал видеть одну воду. Вот и вся моя красивая история до атаки.
Он поворачивается к слушателям.
— Теперь берём ваш квадрат. Какие места останутся непроверенными, если ведущий повернёт здесь?
Разбор длится ещё час.
И где-то на середине этого часа происходит незаметная вещь, которую замечаю, кажется, только я и, может быть, Долгих.
Люди перестают спрашивать Зорина «а как было у вас» и начинают спрашивать «а если бы у нас».
К нему подходят после занятия трое. Двое местных и один наш. Ни один не просит рассказать про атаку.
— Товарищ лейтенант, а можно с вами по нашему квадрату посчитать? У нас тут озеро, и над ним всегда каша...
Зорин садится с ними у печки, и я ухожу, потому что моё присутствие им сейчас только мешает.
За стеной мастерской в это время идёт своя война.
Я прихожу туда через час и застаю картину: Плешаков стоит посреди прохода, красный, в расстёгнутом ватнике, а напротив него — местный старшина, кладовщик, фамилия Барабаш, маленький, кривоногий, в очках с одним заклеенным стеклом.
Между ними на верстаке лежит маслорадиатор.
— Не дам, — говорит Барабаш.
— Он мне не нужен! — орёт Плешаков. — Я тебе его отдаю!
— Не возьму.
— Почему?!
— Потому что потом ты придёшь и скажешь: верни.
Я останавливаюсь в дверях и слушаю минуты две, потому что это интереснее любого разбора.
Суть выясняется быстро.
У местных есть машина — девятка, — у которой течёт маслорадиатор. Радиатор надо менять, менять нечем, и девятка стоит третью неделю. У Плешакова в ящиках, которые наконец пришли машинами позавчера, лежат два запасных маслорадиатора, привезённых ещё с Кагула.
Плешаков предлагает отдать.
Барабаш не берёт.
— Товарищ старшина, — говорю я, входя. — Объясните мне, почему вы отказываетесь от детали, которую вам дают.
Барабаш поворачивается. Заклеенное стекло делает его лицо перекошенным.
— А вы кто?
— Иванов.
— А. — Он поправляет очки. — Ну слушайте, товарищ старший лейтенант. В сентябре тут стояли гости. Тоже дальники, тоже с моря. У них помпа была лишняя, они мне её дали, я её поставил. А через восемь дней они улетали и забрали обратно. Со своей машины сняли, которую чинили, а мою помпу вернули себе. По-честному, между прочим: их помпа, их право.
— И что?
— И то, что моя девятка встала во второй раз и стояла ещё две недели, потому что я на неё уже другого не искал. Я же думал, у меня есть.
Плешаков открывает рот.
— Василий Фомич, помолчи, — говорю я. — Товарищ старшина, продолжайте.
— А чего продолжать. — Барабаш пожимает плечами. — Если я беру у чужих, я должен знать, что это моё насовсем. Иначе мне лучше стоять и искать, чем стоять и надеяться.
Логика железная.
— Василий Фомич, — говорю я. — Что ты ему предлагал?
— Отдать радиатор.
— На каких условиях?
— Ни на каких! Просто отдать!
— И он тебе не верит, потому что «просто отдать» — это слова.
