— Если после операции скажут то же самое — пущу.
— Дёмина жалко.
— Мне их всех жалко, — говорю я. — Но если я сейчас начну держать людей силой, я получу не эскадрилью, а роту недовольных, которые ночью над целью будут думать про свои рапорты.
— А если они уйдут и не вернутся?
— Я не могу выбрать им место гибели и выдать это за заботу, — говорю я. — Виктор, я видел, что делает с человеком отнятый выбор. Он перестаёт быть лётчиком и становится служащим.
На следующее утро я веду их к разведчикам.
Разведывательное хозяйство у нас на новом поле устроено даже лучше, чем наше собственное: у них уже есть землянка с настоящей дверью, стол, две лампы, и главное — сушилка для плёнки, сколоченная из ящиков и куска трубы.
Капитан Гущин, командир разведывательного экипажа, — человек лет тридцати с обожжённой левой щекой и привычкой говорить «не знаю» так, будто это готовый результат.
— Мне сказали, вы придёте с молодёжью, — говорит он. — Я вам выделю час.
— Мне нужно четыре часа.
— У меня нет четырёх.
— У вас есть четыре, — говорю я, — если вы хотите, чтобы через неделю ваши снимки кто-то умел читать не только у вас.
Гущин смотрит на меня, потом на четверых за моей спиной.
— Рябинина! — кричит он в глубину землянки. — Доставай сентябрьские, транспортные.
Техник-лейтенант Рябинина — маленькая, с обмороженными в прошлую зиму пальцами, которые она прячет в рукава, — приносит папку, кладёт на стол и сама садится рядом, потому что ей интересно.
Я разворачиваю перед молодыми чистый лист.
— Задача такая, — говорю я. — К вечеру послезавтра вы приносите мне один день. Не свой — их. Один день снабжения немецкой группировки вот здесь. — Я обвожу карандашом район. — Что у них должно взлететь утром. Что привезти. Что и где выгрузить. И самое главное — какие наземные дела у них не сделаются, если это не прилетит.
— Мы должны угадать? — спрашивает Дёмин.
— Вы должны построить, — говорю я. — Из того, что есть. Где данных нет, вы не выдумываете, а пишете предел: «не менее», «не более», «неизвестно».
— А если в конце получится, что не сделается ничего? — спрашивает Пшеничный, глядя мне в глаза.
— Тогда вы мне это докажете, — говорю я, — и я лично отвезу ваши рапорты в штаб и добавлю от себя, что вы правы.
Пшеничный разжимает пальцы на карандаше и смотрит уже не на меня, а на снимок перед собой. Гущин придвигает ему масштабную линейку.
Первые два часа они работают плохо.
Плохо — потому что ждут, что им скажут, что искать. Гущин раскладывает снимки, Рябинина объясняет масштаб, Дёмин листает быстро и раздражённо, Гриценко переписывает всё подряд в тетрадку, Соболь молчит.
Я сижу в углу и не вмешиваюсь. Это самое трудное, чему я научился здесь: сидеть в углу.
Перелом наступает на третьем часу, и делает его Пшеничный.
— Товарищ капитан, — говорит он Гущину. — А вот эти два снимка одного поля?
— Одного.
— С разницей в сутки?
— С разницей в двое.
Пшеничный кладёт их рядом.
— Тогда я не понимаю, — говорит он. — Вот здесь у них на стоянке стоят восемь машин. Здесь — девять. А вот тут, — он показывает на угол снимка, — у них и там, и там стоят три, и одинаково.
— И что?
— А то, что остальные двигаются, а эти три нет, — говорит Пшеничный. — Двое суток не двигаются.
— Разбитые, — говорит Дёмин.
— Не похоже, — говорит Рябинина, и это первый раз, когда она подаёт голос. — Разбитую они сволакивают с площадки. Эти стоят на месте, около них на обоих снимках техника.
— Значит, они там не стоят, — медленно говорит Соболь. — Они там лежат. Их чинят.
Тишина.
— Пиши, — говорю я из угла, и они вздрагивают, потому что забыли, что я тут.
Дальше идёт быстрее.
К вечеру у них на листе появляются первые связанные вещи.
Утренний вылет транспортной группы происходит с рассветом; на снимках с раннего утра машины уже расставлены попарно у полосы, а не в рассредоточении; значит, их вытаскивали и готовили ночью. Вытаскивали — значит, работали люди, тягачи, и работали при свете, хотя бы при переносном.
— То есть у них ночью на площадке идёт работа, — говорит Пшеничный. — Не охрана. Работа.
— И заправка, — добавляет Соболь. — Они же не могут утром за полчаса залить двадцать машин.
— А откуда заправка?
Вот тут они застревают надолго, и это хорошо, потому что застревать надо самому.
Я вижу, как Дёмин трижды берётся за снимок склада и трижды кладёт обратно. На четвёртый раз он кладёт рядом второй снимок — соседнего поля, в двенадцати километрах.
— Товарищ капитан, — говорит он Гущину. — А тут у них тоже емкости?
— Тут — да.
— А тут? — Он показывает на третье поле.
— А тут я вам ничего сказать не могу, — говорит Гущин ровно. — Там снимали один раз, косо, с большой высоты, и половина закрыта облаком. Я не знаю.
— То есть может быть, а может не быть.
— Именно.
— Тогда пишем: «неизвестно», — говорит Дёмин с явным неудовольствием.
— Пишите, — говорю я. — И это будет самая ценная строчка вашего листа.
— Почему?
— Потому что через неделю кто-нибудь захочет назначить туда удар, а вы ему предъявите «неизвестно» и заставите посмотреть.
Второй день они работают уже сами, без меня; я захожу к ним дважды.
Первый раз — застаю спор.
Спорят Дёмин и Пшеничный, причём так, что Рябинина тихо ушла в дальний угол и делает вид, что перебирает плёнку.
— Горючее! — говорит Дёмин. — Ты пойми: нет бензина — вообще ничего не летит. Ни сегодня, ни завтра.
— Бензин привезут, — говорит Пшеничный. — По железной дороге, автоцистернами, за сутки-двое подтянут с соседнего узла. Он у них не золотой.
— За сутки!
— За сутки, — говорит Пшеничный. — А ремонт ты им за сутки не подтянешь. Мастерская — это люди, станки, подъёмники и запчасти в одном месте. Если у них три машины в ремонте лежат двое суток при живой мастерской, то без мастерской они будут лежать неделю. И следующие пять к ним лягут.
— Это если ты по мастерской попадёшь, — говорит Дёмин. — А по емкостям попасть в десять раз легче, потому что они горят, и попадание видно за двадцать километров.
— Тебе видно или тебе нужно?
Дёмин открывает рот и закрывает.
Вот из-за этой секунды стоило три дня возиться.
— Продолжайте, — говорю я от двери. — К вечеру принесёте оба варианта, с ценой каждого. Не «что лучше», а «что на сколько дней».
Второй раз я захожу поздно, когда у них уже горит вторая лампа и Гущин ушёл спать.
Они сидят над листом, и лист теперь выглядит иначе: это не выписки, а схема с четырьмя колонками — «ночью», «утром», «днём», «без этого не будет».
— Товарищ командир, — говорит Соболь, — можно вопрос не по теме?
— Можно.
— А вот это, — он показывает на четвёртую колонку, — мы же не проверим никогда. Ну, напишем мы, что без утреннего рейса у них где-то на переднем крае не будет снарядов. А как мы узнаем?
— Никак, — говорю я. — Точно — никак. Косвенно — узнаем.
— Как?
— По тому, что они начнут делать, чтобы это восстановить. По тому, откуда они снимут машины. По тому, что через три дня разведка увидит на других полях. Соболь, война — это не арифметика с ответом в конце задачника. Здесь ответ приходит через неделю, кусками и не полностью.
Он думает.
— Тогда получается, — говорит он, — что мы всегда работаем вслепую.
— Нет, — говорю я. — Мы всегда работаем с неполным. Это разные вещи. Слепой не знает, где стена. А мы знаем, где стена, и не знаем, что за ней.
К среде у меня на столе лежит их лист.
Он некрасивый: писали вчетвером разными почерками, с двумя кляксами, с исправлениями. Но в нём есть то, чего не было ни в одной бумаге, которую мне до этого приносил штаб.
В нём есть зависимость.
Утренняя готовность транспортной группы держится на ночной работе: вытаскивание, заправка, мелкий ремонт. Ремонт сосредоточен, потому что рассредоточить мастерскую нельзя. И горючее одного узла, судя по движению автоцистерн, обслуживает не одну стоянку, а несколько.
Под этим — четыре подписи и одна строчка, которую они добавили сами, без моей просьбы: «Данных по третьему полю недостаточно. Требуется доразведка».
— Ну, — говорю я. — Теперь я вам должен показать, зачем это было.
— Мы поняли зачем, — говорит Пшеничный.
— Вы поняли головой. Этого мало.
Учебный вылет мы ставим на ночь со среды на четверг, когда Белова даёт первое сносное окно за неделю.
Задача самая скучная: выйти на учебный ориентир в сорока минутах, отработать точный выход по времени и вернуться. Единственное, что делает её не совсем скучной, — это требование выйти в назначенную минуту, а не «примерно».
Готовится экипаж Соболя: он сам, штурман Гриценко, штатный радист и стрелок Кутепов. В этом учебном вылете я займу нижнее место вместо Кутепова; он останется на земле.
Зорин проверяет порядок выхода и проверяет злобно, как умеет. Он заставляет Гриценко трижды повторить, откуда тот берёт свою поправку, и на третий раз Гриценко начинает путаться и злиться.
— Товарищ старший лейтенант, — говорит он, — я же не первый раз.
— Первый, — говорит Зорин. — На этом поле — первый. И ветер здесь надо заново проверить на первом надёжном ориентире, и посадочных ориентиров у тебя тут два, а не шесть.
Я стою в стороне и не вмешиваюсь, потому что Зорин прав, а ещё потому что моя роль сегодня другая.
— Соболь, — говорю я, когда осмотр закончен. — Я иду с вами.
Он мгновенно напрягается.
— Сяду у стрелка, — говорю я. — Шлемофон воткну. Разговаривать не буду вообще.
— Товарищ командир, — говорит Соболь осторожно, — а если…
— В расчёт и обычные решения не вмешиваюсь. При непосредственной опасности вмешаюсь, как обязан. А ошибки маршрута разбираем после посадки.
