— Зачем тогда лететь?
— Чтобы слышать, — говорю я. — Мне нужно услышать, как у вас в кабине принимаются решения. Из землянки этого не слышно.
Кутепов уступает мне своё место с таким лицом, будто его выгоняют из дома. Я устраиваюсь, втыкаю шнур и сразу вспоминаю осенний перегон, когда после травмы колена возвращался на собственной машине пассажиром.
Тогда мне было унизительно.
Сейчас — нет. Разница, оказывается, в том, кто принял решение.
Взлетают они хорошо.
Первые двадцать минут я слушаю образцовый экипаж: доклады короткие, Гриценко даёт курс, Соболь подтверждает, радист из верхней кабины докладывает обстановку. Всё как на разборе.
На двадцать третьей минуте у Гриценко меняется голос.
Он не говорит ничего тревожного. Он просто перестаёт докладывать так же часто, и в паузах слышно, как он там возится.
Проходит ещё три минуты.
— Командир, — говорит он наконец. — Проверь курс.
— На курсе.
— На курсе, но… — Пауза. — Командир, у нас снос больше расчётного. Я его взял по данным метео, а он больше.
— Насколько?
— Сейчас… — Ещё пауза, длинная, и в ней слышно, как шуршит карта. — Градуса на четыре. Может, пять.
— Сколько мы с ним идём?
— Минут семь.
У меня в шлемофоне — их дыхание, и мне до боли в скулах хочется сказать одну фразу. Всего одну: «считай от последнего надёжного, не от расчётного». Гриценко сейчас будет считать от расчётной точки, которой у него уже нет.
Я молчу.
— Значит, мы правее, — говорит Соболь. — Насколько правее?
— Пять на семь минут… — Гриценко считает вслух, и слышно, как он сбивается. — Километра три. Три с половиной.
— Что делаем?
И вот здесь Гриценко делает то, ради чего я сюда залез.
— Командир, дай мне полторы минуты, — говорит он. — Я пересчитаю не от расчётной, а от последнего, что я видел точно. Я видел изгиб балки в двадцать один сорок четыре.
— Даю две, — говорит Соболь. — Держу курс. Считай.
Полторы минуты в кабине никто не говорит ни слова. Я сижу на месте стрелка, смотрю в темноту и чувствую, как у меня отпускает между лопатками.
— Есть, — говорит Гриценко. — Курс левее на шесть. Выход на ориентир будет позже расчётного на три минуты. Три минуты, командир, я их не отыграю без превышения режима.
— И не надо, — говорит Соболь. — Пойдём с опозданием. Я доложу.
На ориентир они выходят с опозданием на две минуты пятьдесят.
Разбор мы делаем сразу после посадки, на стоянке. Дёмин, Пшеничный и Кутепов ждали у рулёжки и подходят к фонарю Зорина.
Зорин начинает с очевидного:
— Ты поправку на снос откуда брал?
— С метеосводки.
— А проверял по чему?
— Не проверял, — говорит Гриценко.
— Вот отсюда и три минуты, — говорит Зорин.
— Стой, — говорю я. — Про три минуты я хочу подробнее. Гриценко, ты думаешь, за что тебя сейчас ругают?
— За снос.
— Нет. Снос ты взял неправильно, это ошибка, за неё в другой раз будешь переделывать расчёт трижды. Ругают тебя не за это.
Он смотрит непонимающе.
— За семь минут, — говорю я. — Ты заметил несоответствие не сразу. Сколько ты сидел с ощущением, что что-то не так, прежде чем сказать вслух?
Гриценко краснеет.
— Минуты три, — говорит он. — Может, четыре.
— Почему молчал?
— Хотел сначала убедиться. Чтобы не сказать ерунду.
— Вот, — говорю я. — Вот это главное сегодня. Дёмин, Пшеничный, Соболь — слушайте. Ошибку в расчёте делает каждый, и её можно исправить. А четыре минуты молчания исправить нельзя: они уже потрачены.
Соболь говорит, глядя в землю:
— Я тоже виноват. Я слышал, что он возится, и не спросил.
— Правильно, что сказал. Теперь считаем дальше. — Я поворачиваюсь к остальным. — Сегодня вы опоздали на три минуты в учебном полёте. Скажите мне: во что это обойдётся, если так же опоздает один экипаж из четырёх, которые должны прийти на три разных площадки в одну и ту же минуту?
Пшеничный отвечает первым, и по его лицу видно, что он понял это не сейчас, а ещё на земле, услышав доклад Соболя о задержке.
Глава 3
— Первые двое разбудят всех, — говорит он. — А третий придёт на уже проснувшийся аэродром.
— И?
— И третьему будет очень плохо, — говорит Пшеничный. — Потому что они успеют.
— Всё, — говорю я. — Разбор окончен. Гриценко, завтра переделаешь расчёт на все три варианта ветра. Не за наказание — за пользу.
Он кивает. Он не выглядит раздавленным, и это ровно то, что мне нужно.
Когда молодые расходятся, Литвинов, который всё это время стоял позади и слушал, говорит:
— Ты заметил, что они уже спорят твоими словами?
— Не моими. Своими.
— Своими, но по твоей схеме.
— Схема не моя, — говорю я. — Схема простая: сначала найди, чего не хватает, потом решай. Её придумали задолго до меня.
В штаб соединения я еду в пятницу, на полуторке, по дороге, которая после дождей превратилась в кашу, и трясусь два часа с листом молодых за пазухой.
В штабе — блиндаж, карта на всю стену, четыре телефона и запах мокрого сукна. Принимает меня подполковник Ратников, оперативный, человек с абсолютно серым от недосыпа лицом.
— Что у вас? — спрашивает он, не отрываясь от карты.
— Я по задаче на дальнее снабжение.
— Задача есть. — Он тычет карандашом. — Вот район. Работать по площадям, ночами, по возможности каждую ночь. У меня записано: воздействие на транспортные перевозки противника.
Вот здесь я не должен сделать ту ошибку, которую делал раз двадцать в прошлой жизни: сказать «это глупость».
— Товарищ подполковник, — говорю я. — Задачу принимаю. У меня просьба, и она не про отмену.
— Говорите.
— Назовите мне признак, по которому через неделю мы с вами поймём, сработало или нет.
Ратников наконец поднимает голову.
— В каком смысле?
— В прямом. Мы отработаем семь ночей по площадям. Сожжём семь боекомплектов и, допустим, не потеряем никого. Через неделю вы меня спросите: результат? Что я вам отвечу? «Бомбили в заданном районе»?
— Обычно так и отвечают.
— Поэтому я и спрашиваю, — говорю я. — Мне нужен признак, который можно проверить. Не для отчёта — для работы. Если признака нет, мы не узнаем, что делаем правильно, и будем повторять любую ерунду хоть месяц.
Ратников кладёт карандаш.
— Вы что-то принесли, — говорит он утвердительно.
Я достаю лист.
Он читает его минут пять, молча, ведя пальцем. На третьей колонке останавливается. На строчке «данных по третьему полю недостаточно» хмыкает.
— Кто писал?
— Два лётчика и два штурмана из моей эскадрильи. Молодые. Часть из них просит перевода: Дёмин в штурмовую, Пшеничный в ночную лёгкую авиацию.
Ратников поднимает брови.
— И вы им дали копаться в снимках?
— Я им дал задачу, на которую у нас с вами нет ответа, — говорю я. — И они за двое суток нашли зависимость. Утренние рейсы держатся на ночной работе. Ремонт сосредоточен и не рассредоточивается. Горючее одного узла обслуживает несколько стоянок.
— Это предположения.
— Это предположения с пределами, — говорю я. — Там, где они не знают, написано «неизвестно». Товарищ подполковник, я не прошу утверждать цель по этому листу. Я прошу доразведку.
Ратников встаёт и идёт к карте.
— Что вы хотите проверить?
— Три вещи. Первое: где у них сосредоточен ремонт. Второе: сколько полей завязано на один склад горючего. Третье: в какие часы ночью у них на площадках идёт работа. Это можно снять ночной съёмкой или установить наблюдением на рассвете.
— И потом?
— И потом я вам принесу не «район», а перечень точек с тем, что будет нарушено, — говорю я. — И вы сможете спросить с меня по этому перечню.
Ратников смотрит на карту. Долго.
— Гущина знаете? — спрашивает он наконец.
— Работали. Молодые уже разбирали с ним эти снимки; знают, чего недостаёт.
— Гущин пойдёт. — Он накрывает трубку одного из телефонов ладонью, но не снимает её и возвращает руку к карте. — Иванов, скажу прямо: у меня наверху требуют вылетов. Не результата — вылетов. Мне отчёт за неделю писать, и в нём должно быть число самолёто-вылетов, а не ваши три колонки.
— Я вам дам вылеты, — говорю я. — У меня всё равно только четыре готовых машины, и больше семи ночей подряд я летать не смогу физически. Но пусть эти вылеты будут туда, где мы потом сможем посмотреть.
— Ваши двадцатидвухлетние пусть готовят материалы для Гущина, — говорит Ратников. — Раз они это читали, пусть и укажут ему, что снимать.
— Есть.
— И, Иванов. — Он останавливает меня у двери. — Если ваш перечень окажется пустышкой, я вас не защищу. У меня не хватит на это ни времени, ни желания.
— Мне защита не нужна, — говорю я. — Мне нужна доразведка.
