Задание Гущину пишут они.
Я привожу их к нему в субботу утром и говорю одну фразу:
— Вы читали снимки. Вы знаете, чего в них не хватает. Объясните человеку, который полетит, что снимать.
И ухожу в угол.
Первые десять минут выходит плохо — не потому, что они не знают, а потому, что говорят как на занятии.
— Нам нужно третье поле полностью, — говорит Дёмин. — С высоты, с перекрытием, чтобы видеть оба ангара и площадку.
— Полностью, — повторяет Гущин без выражения. — С какой высоты?
— С той, с какой видно.
— С двух тысяч мне видно всё, и с двух тысяч меня снимут первым же заходом истребителя, — говорит Гущин. — У них там пара дежурит с рассвета, я вчера смотрел сводку. Дальше.
Дёмин замолкает.
— Товарищ капитан, — говорит Пшеничный. — А что вы вообще можете сделать за один проход?
Гущин смотрит на него уже другими глазами.
— Один проход по прямой, — говорит он. — Двенадцать-четырнадцать снимков с перекрытием. Ширина полосы съёмки зависит от высоты. Разворот над целью я делать не буду ни за что, потому что второй заход над аэродромом — это способ не вернуться.
— Значит, один проход и одна линия, — говорит Пшеничный. — Тогда давайте выберем линию так, чтобы она задела то, что важнее всего.
— Вот, — говорит Гущин. — Вот это разговор.
Они склоняются над схемой втроём, и Рябинина двигает им линейку.
— Если идти с юго-запада на северо-восток, — говорит Гущин, — линия ляжет через ангары и площадку, но склад и подъезд останутся за краем.
— А если с запада? — Дёмин кладёт линейку поперёк прежнего маршрута.
— Тогда захвачу подъезд и краем — ангары. И пройду прямо над зениткой, которую они там держат. Мне это не нравится, но я это сделаю, если вы объясните, зачем.
Соболь смотрит на отметку зенитной точки, потом на разведчика.
— Риск понимаю. Но без подъезда мы не отличим ремонт от склада узлов и отправим ночью людей по неподтверждённой цели. Если ремонт — у них должно быть видно, что машины к ангарам заводят и выводят. Колея. Следы разворота. Масляные пятна на площадке.
— Масляные пятна я вам ночью не сниму, — говорит Гущин.
— А днём?
— Днём — сниму. Днём я туда полечу на рассвете, когда у них ещё низкое солнце и всё, что имеет высоту, даёт тень. — Он поворачивается ко мне: — Иванов, вы это специально устроили?
— Что?
— Что они мне объясняют, зачем, а не приказывают, что.
— Специально, — говорю я.
Дальше они пишут заявку, и я не вмешиваюсь ни разу.
В окончательном виде она занимает полстраницы и состоит из трёх пунктов с приоритетом: первое — третье поле, линия с запада, рассвет, низкое солнце; второе — склад на втором поле, направления следов автоцистерн; третье — если останется горючее и не будет перехвата, повторный проход над первым полем, чтобы сравнить с сентябрьским.
Внизу приписка, которую вписывает Гриценко: «Если выполнимо только одно — выполнять первое».
— Вот эта строчка, — говорит Гущин, тыча в неё пальцем, — стоит всей вашей бумаги. Обычно мне пишут пять пунктов и все главные.
— А как вы обычно выбираете? — спрашивает Гриценко.
— Сам, — говорит Гущин. — В воздухе. И потом мне на земле объясняют, что я выбрал неправильно.
Гущин выходит перед рассветом в воскресенье и в понедельник, и во второй раз возвращается с пробоиной в киле и с плёнкой, за которую я готов простить ему всё.
Проявляют до полудня. Печатают до трёх. В четыре мы садимся за стол — я, Литвинов, Гущин, Рябинина и четверо молодых.
— Показываю по порядку, — говорит Гущин. — Поле первое. Стоянки, рассредоточение, полоса. Работа есть, но техники мало.
— Поле второе.
— Вот здесь, — Рябинина двигает снимок, — ёмкости, обвалование, подъезд и следы автоцистерн в три направления.
— В три, — повторяет Дёмин.
— В три, — подтверждает она. — Одно к первому полю, одно к третьему и одно куда-то на юг, туда мы не летали.
— Поле третье, — говорит Гущин и кладёт последний снимок. — И вот это самое интересное.
Все наклоняются.
Третье поле выглядит скучно: полоса, несколько построек, редкие машины.
— Смотрите на постройки, — говорит Рябинина. — Вот эти два ангара. Крыши новые — светлее. Рядом площадка с твёрдым покрытием и следы гусеничного тягача. И вот это.
Она показывает тонким пальцем на тёмное пятно.
— Что это?
— Шлак, — говорит Рябинина. — Или окалина. Я такого на аэродромных снимках не видела ни разу, кроме как у ремонтных.
— То есть мастерская здесь, — говорит Пшеничный.
— То есть признаки постоянного обслуживания здесь, — поправляет Гущин. — А мастерская это или склад узлов, я вам не скажу, потому что внутрь не заглядывал.
Литвинов, до этого молчавший, берёт карандаш.
— Теперь давайте то, что нас интересует больше всего, — говорит он. — Отделим постоянное от временного. Гущин, где у них ложные?
— Вот, — говорит Гущин без паузы. — И вот. Там огни ночью горят исправно и правильно, а днём — вытоптанной травы нет.
— А запасные?
— Вот эта площадка и вот эта. На них ничего не стоит, но они укатаны.
Литвинов сводит всё на одну кальку — тонкими линиями, по своей привычке, — и минут через двадцать поднимает голову.
— Паша, — говорит он. — Нехорошо.
— Говори.
— Оно связано не последовательно, а параллельно, — говорит Литвинов. — Если бы у них было так: склад — потом ремонт — потом стоянка, мы бы вырубили одно звено и всё встало. А у них три поля, и каждое даёт другим что-то своё. Убери склад — они сутки-двое возят автоцистернами с юга. Убери ремонт — они летают на исправных, пока не накопятся неисправные. Убери стоянку — они рассредоточат машины по двум оставшимся.
— То есть одним ударом мы срываем сколько?
— Часть утренних вылетов, — говорит Литвинов. — Не все.
— А чтобы сорвать утро целиком?
Литвинов кладёт карандаш и смотрит на меня.
— Нужно в одну ночь по трём, — говорит он. — Всем трём, с интервалом в пределах часа, чтобы они не успели перебросить людей и тягачи с поля на поле.
За столом становится тихо.
— У нас четыре машины, — говорит Соболь.
— До семи доведём после получения узлов, — говорит Плешаков от двери; он пришёл минут пять назад и стоит, вытирая руки.
— Даже семь, — говорит Литвинов. — На три поля семью машинами — это двум по две, третьему три.
— Мало, — говорит Дёмин.
— Мало, — соглашаюсь я.
И вот тут прежний способ усиления перестаёт мне помогать.
У переправы мы уже работали тремя группами, но на одном участке в восемь километров: к своим пяти машинам добавили одно звено и подготовили всех на одном поле. А здесь три отдельных аэродрома, и каждому нужно достаточно машин, чтобы нарушить его работу, а не только обозначить удар. Не потому, что я хочу больше подчинённых. Потому что у объекта три ноги, и, отрубив одну, ты получаешь хромого, а не лежачего.
Значит, нужны три группы. Значит, нужен кто-то, кто согласует их время. Значит, нужны полномочия, которых у меня нет.
Я смотрю на своих молодых, которые сидят над снимками, и думаю, что месяц назад этого разговора вообще не получилось бы.
— Ладно, — говорю я. — До трёх групп мы ещё дойдём или не дойдём, это решаю не я. А вот что мы точно можем сделать сейчас — это подготовить свою часть так, чтобы она годилась для любого числа групп.
— Как это? — спрашивает Гриценко.
— Так, что маршрут, который вы проложите, должен быть пригоден не только для вас, — говорю я. — Его должен уметь пройти чужой экипаж по вашим указаниям.
— Наш маршрут? — переспрашивает Дёмин.
— Ваш, — говорю я. — Участок от поворотного до цели и запасную полосу для всей группы. Считаете вы четверо. Отвечаете вы четверо. Я приму или не приму.
Они уходят с картами в понедельник вечером и приносят мне вариант во вторник в обед.
Вариант скверный.
Не потому, что глупый, — потому что торопливый. Участок проложен грамотно, поворотные выбраны удачно, а вот запасная полоса выбрана по одному признаку: она ближе всех.
— Почему эта? — спрашиваю я.
— Сорок километров от нашего поворотного на отходе, уже над своей территорией, — говорит Дёмин. — Ближайшая. Если у кого-то повреждения, ему туда двенадцать минут.
— Кто из вас там был?
Молчание.
— Кто-нибудь говорил с БАО, который её обслуживает?
— Нет.
— Идите разговаривайте, — говорю я.
Они возвращаются через сутки, и на этот раз Дёмин начинает первым, причём с непривычным для него выражением лица — смесью злости и азарта.
— Товарищ командир, туда нельзя.
— Поясните.
— Полоса ориентирована так, что заход с нашей стороны — через высокий берег, — говорит Дёмин и разворачивает свой набросок. — Летом там садились, а сейчас у них по краю размыло, и они сами садятся только с обратным курсом. Значит, нам, приходящим с запада, надо делать круг над полем. Ночью, с повреждениями, с чужим стартом.
— Дальше.
— Дальше хуже, — говорит Пшеничный. — Мы спросили про грунт. Он держит, но после дождя — двое суток не держит. У них за последнюю декаду трое суток дождя.
— Вывод?
— Мы её убираем из основных, — говорит Соболь. — Оставляем как «крайний случай, посадка на брюхо, экипаж вывезут».
— А что вместо?
— Вот эта, — говорит Гриценко и кладёт палец. — Семьдесят два километра вместо сорока. Дальше, да. Но заход с нашей стороны прямой, полоса длиннее, покрытие лучше, и, главное, у них есть ночной старт и дежурный связист, мы проверили по телефону.
— Двадцать одна минута вместо двенадцати, — говорю я. — Это девять лишних минут для человека с повреждённой машиной. Вы это понимаете?
— Понимаем, — говорит Дёмин. — Мы поэтому и спорили полдня.
