Страница 10 из 28
* * *
Кеша в тот вечер ушёл из кухни первым, чего не делал никогда.
Я нашёл его в кабинете, на подоконнике, и он сидел спиной к окну, что тоже было не в его манере.
— Ксаверий, поговорим?
Реннел, я тебе скажу три вещи и после этого хотел бы остаться один.
— Говори, я выдержу.
Первое. Я сто восемьдесят семь лет прожил и видел четыре разумных вида: людей, драконов, троллей и кайраков.
— Ксаверий, тролли и кайраки — это люди.
Не перебивай,— не принял он. — Второе. Ни один из четырёх при первой встрече не предлагал мне воду.
Он помолчал.
Третье и главное. Реннел, я боюсь.
Я сел.
— Ксаверий, ты за пять лет ни разу этого не говорил.
Мне не за что было, — уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, я боюсь не его. Я боюсь того, что через месяц ты поймёшь, кого тебе привезли, и после этого твоя жизнь кончится, а начнётся другая.
* * *
Ночью я не спал и вышел к сараю в третьем часу.
Он не спал тоже.
Сидел в той же позе, у прута, и когда я подошёл с фонарём — повернул голову и посмотрел на фонарь, а потом на меня.
Я поставил фонарь на землю и сел напротив, шагах в трёх.
Мы просидели так, наверное, полчаса.
Потом он сделал вещь, от которой я до сих пор просыпаюсь.
Он придвинул к себе миску с водой — ту, что стояла в клетке, — посмотрел на неё, потом на меня.
И толкнул её ко мне.
Через прут, лапой, так далеко, до куда мог достать.
* * *
Я сидел на снегу и не двигался.
Потом очень медленно придвинул миску обратно.
Он посмотрел на неё. Потом на меня.
И толкнул снова.
— Ксаверий, ты видишь? - спросил я дракона, который подошел спустя минут десять после того, как я вышел на улицу, и до этого момента как и я молчал, сидя у меня на плече.
Я здесь. Я всё вижу.
— Ксаверий, он мне предлагает воду.
Да, он предлагает тебе воду, — подтвердил Ксаверий Аргентум Третий, и голос у него сел. — Реннел, встань очень медленно и уйди в дом.
— Ксаверий, погоди.
Реннел, уйди в дом, — повторил дракон. —Не потому, что опасно. Потому что тебе надо сесть и подумать, а ты сейчас сидишь на снегу в третьем часу ночи и не думаешь.
* * *
Я ушёл.
И до утра сидел в кабинете, и к утру записал в племенную книгу одну строку, которую потом не менял.
«Особь двадцать вторая. Вид не установлен. Предложила наблюдателю воду».
А под строкой оставил пустое место в полстраницы.
Потому что не знал, что туда писать.
* * *
Утром я собрал всех и поставил один вопрос.
Не «кто это» — на него у нас не было ответа.
Другой.
— Как мы будем его содержать, пока не поймём, кто он?
Отвечали долго, и ответы разделились.
Пим предложил вести его как обычного зверя, по всем графам, и добавить графу для необычного.
Илмет предложил обратное: перестать вести как зверя и завести отдельную книгу.
Гуш сказал, что ему всё равно, как записывать, а важно, что кормить и чистить будет он один и никто другой.
Бернат спросил, надо ли переделывать клетку, и получил от меня «пока нет».
Илария молчала дольше всех и высказалась последней.
— Тобиас, вы задали неправильный вопрос.
— А какой правильный?
— Не «как содержать», — уточнила она. — А «что мы делаем, если он не зверь».
В кухне стало тихо.
— Илария, поясните.
— Поясняю, — согласилась она. — Тобиас, у вас в описи вместимости написано «двадцать две головы». В уставе написано «животные». В предписании — «изъятое живое».
Она положила ладони на стол.
— И если он не животное, то всё это к нему не применяется. Ни устав, ни предписание, ни ваша опись. Он у вас не по бумаге сидит.
— А как он тогда у меня сидит?
— А никак, — отозвалась Илария тен Овеск. — Он у вас сидит в клетке просто так. И это, Тобиас, называется совсем другим словом.
* * *
Мавра всё это время стояла у печи и обернулась только тут.
— А девочка-то права.
— Мавра, не начинай.
— Права, и ты это понял раньше неё, — не приняла она. — Мальчик мой, ты потому и вышел к нему ночью один. Ты не зверя смотреть ходил.
Она вытерла руки.
— И вот что я тебе скажу. Пока вы тут не разобрались, я к нему носить еду буду сама.
— Мавра, туда Гуш носит.
— Гуш пусть чистит, — распорядилась она. — А еду носить буду я.
— А почему именно ты?
— Потому что зверю корм задают, — отозвалась Мавра. — А человеку подают. Я разницу знаю, а вы нет.
* * *
Носила она ему еду с того дня и до самой весны.
Первую неделю ставила миску у прута и отходила.
На второй стала ставить и стоять рядом, молча, пока он не начнёт.
На третьей заговорила.
Не с ним — при нём. Рассказывала, что в доме, кто чем занят, какая погода, что печь дымит и что Бернат обещал посмотреть.
Я это заметил на четвёртый день и спросил.
— Мавра, ты с ним разговариваешь?
— При нём разговариваю, — не приняла она.
— А в чём тут разница?
— Разница в том, что я от него ответа не жду, — уточнила Мавра. — Мальчик мой, я так сорок лет с твоим прадедом разговаривала, когда он в последние два года лежал и не отвечал. Привычка.
Я записал в племенную книгу и это, отдельной строкой, потому что не знал, куда ещё записать.
«Мавра носит корм и говорит при нём. Особь двадцать вторая при этом не ест, но и не отходит. Начинает есть, когда она замолкает».
* * *
А в феврале случилось то, ради чего я эту главу и записываю.
Мавра пришла ко мне вечером, села и сказала одно.
— Мальчик мой, он меня слушает.
— Мавра, ты при нём полтора месяца говоришь.
— Он меня слушает по-другому, — не приняла она. — Тобиас, я сегодня замолчала на середине, потому что забыла, чего говорила. А он подождал и голову повернул.
— Мавра, зверь тоже поворачивает голову на тишину.
— Зверь на звук поворачивает, — отрезала она. — А этот повернул, когда звук кончился.
Глава 4
Весна вышла такая, что я к июню сбился со счёта видов и завёл отдельную книгу.
Партий за весну пришло четыре.
В марте — семь голов, изъятых у перевозчика на Кальтенской заставе. В апреле — три, и эти три поступили добровольно, чего не случалось ни разу. В мае — одиннадцать, с Вельненского перехода. И в июне две, про которых надо говорить отдельно.
Итого за весну — двадцать три головы и, по нашему счёту, девять новых видов.
Счёт этот, впрочем, был наш и ничей больше: в палате из девяти признали четыре, а по пяти запросили дополнительных сведений, которых у нас не было.
