Страница 9 из 28
Переделали так.
Шесть отсеков с раздельными выходами наружу, а не в общий проход. Вход в каждый — только со двора.
У каждого входа — корыто с золяным раствором для сапог. Меняется ежедневно.
Инструмент и посуда — свои на каждый отсек, помечены цветом. Красили сами, четыре вечера, и краску Пим ставил в журнал как расход.
Порядок обхода — от здоровых к сомнительным, никогда наоборот.
Вот последнее оказалось самым трудным, потому что его надо было не построить, а запомнить, и первые три недели мы путались все, включая меня.
* * *
Привезли их девятого декабря, на пяти телегах, в мороз.
Двадцать две головы оказались вот чем.
Двенадцать — мелкие, размером с крысу, серые, с четырьмя парами лап. Не насекомые: с шерстью и с тёплой кровью. Их везли в одном ящике, все двенадцать, и в ящике было тепло, потому что они грелись друг о друга.
Шесть — птицы. Мелкие, бурые, ничем не примечательные, если бы не одно: у всех шести не было хвостов. Не отрублены — их не было по устройству.
Три — я не знаю, как это описать, и в племенной книге у меня записано «три особи, сходные с крупной жабой, длина в локоть, кожа сухая».
Про первые три группы скажу коротко, потому что мы с ними за зиму разобрались, и разобрались буднично.
Двенадцать восьмилапых оказались стайными и не переносили одиночества: рассаженные по одному, все двенадцать за сутки перестали есть, а сведённые обратно — начали через час.
Это выяснил Пим на второй день и выяснил дорогой ценой: одну мы едва не потеряли.
Записали: «Не разделять. Минимальная группа не установлена, но менее двенадцати не пробовать без нужды».
Шесть бесхвостых птиц оказались не бесхвостыми.
Хвост у них был — короткий, в два пера, прижатый к телу и не видный, пока птица не взлетит.
Обнаружил это Илмет, наблюдавший их четыре дня и на пятый уронивший в отсек шапку.
Птица взлетела.
Хвост раскрылся веером и оказался вдвое длиннее тела.
— Господин, я шапку уронил нарочно.
— Илмет, я догадался.
— Господин, я в журнал так и записал, — доложил он. — «Уронил шапку нарочно, чтоб поднять птицу». Вы не сердитесь?
— Не сержусь, — отозвался я. — Записал — значит, не жульничал.
Три «жабы» оказались единственными, кто дал нам болезнь.
На девятнадцатый день у одной пошли язвы на брюхе, и Илария изолировала всех троих, и мы шесть недель ждали, перекинется ли.
Не перекинулось.
Больная умерла в феврале, две остались, и вот тогда я в первый раз по-настоящему обрадовался тому, что мы переделали сарай на шесть раздельных выходов.
И была еще одна особь. Её везли отдельно, на пятой телеге, в клетке, обшитой холстом со всех сторон.
Возчик, снимая холст, предупредил.
— Барон, вы сперва отойдите.
— А что там у вас?
— А я и не знаю, — доложил он. — Барон, нам велели не открывать и не смотреть.
— А кто вам велел?
— В бумаге написано, — не принял он. — Я бумагу не читал, я возчик.
Я отошёл на четыре шага и велел отойти всем.
Он снял холст.
* * *
В клетке сидело животное величиной с крупную собаку, и оно смотрело на нас.
Не так, как смотрит зверь.
Зверь смотрит в одну точку или водит взглядом. Этот обвёл нас по очереди — меня, Гуша, Пима, Илмета, возчика, — задержавшись на каждом, и сделал нас в том порядке, в каком мы стояли.
Потом посмотрел на клетку.
Потом опять на нас.
Шерсть тёмная, короткая. Тело плотное, лапы четыре, передние заметно длиннее задних. Голова круглая, лоб высокий, уши маленькие и подвижные.
И пальцы.
На передних лапах у него были пальцы, четыре и пятый отдельно, и он ими держался за прут.
* * *
— Ксаверий, ты его видишь?
Реннел, отойди ещё на два шага.
— Ксаверий, что это?
Я не знаю,— отозвался Ксаверий Аргентум Третий, и голос у него был тот самый, какой я слышал за пять лет дважды. —Реннел, я не знаю, и мне это очень не нравится.
— Ты можешь к нему прислушаться?
Могу, — подтвердил дракон. — И не буду.
— А почему не будешь?
Потому что он смотрит на меня, — уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, я на плече у тебя, я размером с кота и я похож на зверя. Он посмотрел на меня последним и смотрел дольше, чем на остальных.
* * *
Первое, что я сделал, — не стал его трогать.
Второе — отвёл всех.
Третье — сел на бревно в двадцати шагах и просидел там до вечера, глядя на существо.
Записал за эти часы вот что.
Он не метался. Ни разу за четыре часа. Зверь в незнакомой клетке ходит вдоль прута или замирает в углу. Этот сидел посередине.
Он трогал. Прут, поддон, край миски, солому. Не грыз и не рвал — трогал пальцами и отпускал.
Он смотрел на дверь. Не на меня — на дверь сарая, каждый раз, когда она открывалась, и до того, как в неё входили.
То есть он слышал шаги снаружи и знал, что дверь откроется.
И он ел не сразу.
Корм ему положили в полдень. Он подошёл, обнюхал, отошёл. Подошёл через час. Отошёл.
Съел в четвёртом часу, когда во дворе никого не было.
* * *
Гуш простоял со мной последний час и высказался, уходя.
— Господин, он не зверь.
— Гуш, ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю, — не принял он. — Господин, я тридцать лет со зверьём. Зверь в клетке или бьётся, или ложится. А этот сидит и работает.
— Что значит работает?
— Смотрит и запоминает, — уточнил Гуш. — Господин, он вас за четыре часа выучил. Вы у него уже свой.
Он поправил шапку.
— И вот что ещё скажу, и вы меня простите. Вы к нему в клетку не заходите.
— Гуш, я и не собирался.
— Соберётесь, — не согласился он. — Я вас пять лет знаю.
* * *
Я послал за Иларией в тот же час, и она приехала к темноте.
Осматривала она его через прут, не входя, полтора часа.
Вышла и села на бревно.
— Тобиас, я вам скажу, и вы меня не перебивайте, пока я не закончу.
— Слушаю и не перебиваю.
— Он в хорошем состоянии, — начала она. — Не истощён, не обезвожен, шерсть целая, глаза чистые. Его везли хорошо и кормили правильно.
— Это же неплохо для него.
— Это очень плохо, — не приняла Илария. — Тобиас, за полгода к нам привезли двадцать девять голов, и все они были в состоянии от плохого до ужасного. А этого везли, как везут что-то ценное.
Она подняла глаза.
— Тобиас, его не изъяли. Его доставили.
* * *
Мы разбирали бумаги весь вечер.
Опись изъятого по Ольмерскому переходу шла на четырёх листах, и двадцать одна голова была в ней расписана: где взято, у кого, при каких обстоятельствах.
Двадцать вторая шла отдельной строкой в конце.
«Одна голова, вид не установлен. Поступила в отдел из иного источника. Направляется тем же порядком».
— «Из иного источника», — прочёл я вслух.
— Тобиас, что это значит?
— Не знаю, — признал я. — Илария, я за четыре года выучил, что «иной порядок» и «иной источник» в этих бумагах означают одно.
— И что же они означают?
— Что писавший не хотел писать правду и не стал врать, — отозвался я.
