Страница 11 из 28
Плюс одна смерть и одна отправка обратно, о которых я обязан сказать сразу, потому что иначе выйдет, что у нас всё удавалось.
Падёж случился в третьей партии, на четвёртые сутки. Мелкий зверь, вида мы не установили, умер ночью, и причины мы не нашли.
Вскрывали втроём — я, Илария и Пим, — и это было первое вскрытие, на котором он присутствовал не подавальщиком.
Не нашли ничего.
Ни воспаления, ни закупорки, ни следов удара. Здоровое животное, умершее за одну ночь.
— Илария, так не бывает.
— Бывает, — не приняла она, вытирая руки. — Тобиас, я двенадцать лет вскрываю и раз в год нахожу вот такое: всё цело, а зверь мёртв.
— И что вы тогда пишете?
— Пишу «причина не установлена», — отозвалась она. — И, Тобиас, это единственная честная запись, какая тут возможна. Всё остальное будет догадкой, которую через год кто-нибудь прочтёт как факт.
Отправка обратно была хуже.
Из пятой партии нам привезли зверя, которого мы не смогли принять: он рыл.
Рыл так, что за первую ночь ушёл из отсека на аршин вглубь, и его достали утром из-под фундамента.
Четвёртый разряд, тот самый, который Гуш велел не брать и который я записал в опись как «не принимаем».
Я написал в отдел и попросил забрать.
Ответ пришёл через одиннадцать дней: забрать некуда, направьте по своему усмотрению.
Я держал его ещё месяц в бочке с песком, и это единственное содержание за все годы, которого я стыжусь.
Потом договорился с Дербеном: при складе у него был каменный подвал.
Зверь прожил там четыре года и умер своей смертью, и Дербен трижды присылал мне записи, писанные приказчиком под диктовку.
* * *
Прежде чем рассказывать про весну, надо сказать, как мы вообще выжили в ту зиму, потому что по деньгам мы не выживали.
Читал я расчёт вслух, как повелось с позапрошлой зимы, и читал недолго, потому что читать было нечего.
Прихода за квартал набиралось шестьдесят два: двадцать жалованья держателя по второму разряду, тридцать от консорциума и двенадцать казённых на корма. Пошлины не было — тропа стояла до марта. Посетителей тоже, потому что сарай ушёл под карантин.
Расхода выходило сто пятнадцать: сорок один на жалованье и семьдесят четыре на корма, потому что голов у нас стало тридцать девять вместо прежних двадцати.
— Пятьдесят три в минус, — подытожил я и отложил лист.
В кухне помолчали.
Первым отозвался Бернат.
— Барон, а вы бурты считали?
— Считал. Два бурта дают личинок на шестилапов, и всё.
— А почему не третий?
— Бернат, у меня навоза на два.
— У вас навоза на два, — не принял он. — А в Овеське его девать некуда. Барон, у них там сорок дворов и у каждого корова.
Я, кажется, минуту молчал.
— Бернат, вы предлагаете скупать навоз?
— Я предлагаю его возить, — уточнил он. — Даром. Барон, любой мужик вам отдаст, лишь бы вывезли.
* * *
Возили с января по март, своими телегами, в свободные дни, и первую поездку я сделал сам, потому что не поверил.
Мужик в Овеське, к которому мы заехали, выслушал и переспросил дважды.
— Барон, вы навоз просите?
— Прошу его даром.
— За деньги, что ли?
— Даром, — уточнил я. — Мы своими телегами и своими руками.
Он посмотрел на меня, потом на телегу, потом опять на меня.
— А вам его зачем?
— Червей разводить.
— Это каких же червей?
— Обыкновенных, — отозвался я. — На корм зверю.
Он подумал полминуты и сделал жест, которого я не ждал: снял шапку.
— Барон, никогда бы не поверил, если бы вы сами не приехали, — усмехнулся он. — Мужикам скажу, что вы лично за навозом приехали, так не поверят же! - добавил он и я улыбнулся.
- Поверят, - спокойно ответил я. - У других я тоже буду просить.
***
Заложили ещё четыре бурта.
К апрелю личинки покрывали шестилапов целиком и наполовину — коврового, и это сняло с кормового расхода двадцать два золотых за квартал.
А в мае Пим предложил то, до чего никто из нас не додумался.
— Господин Тобиас, а давайте лишних продавать.
— И кому продавать, Пим?
— Рыбакам, — доложил он. — Господин Тобиас, у нас в Вельне на реке рыбаков десятка два, и они червя копают сами.
Первую партию мы продали в июне за восемь медяков, и продавал её Пим сам, потому что придумал он.
Вернулся он к вечеру, положил медяки на стол и доложил по форме.
— Господин Тобиас, восемь медяков. Взял один рыбак, остальные смотрели.
— А почему остальные не взяли?
— Не поверили, что у нас крупнее, — отозвался он. — Господин Тобиас, я им сказал приходить через неделю и смотреть, сколько тот наловил.
Через неделю взяли четверо.
К августу мы вышли на два золотых в месяц, и с тех пор навозные бурты числились в приходной книге отдельной статьёй.
Мавра над этой статьёй смеялась вслух — единственной за все годы.
— Мальчик мой, ты в книгу-то посмотри, чем живёшь.
— Мавра, живу я тропой и жалованьем.
— Ты живёшь навозом, — не приняла она. — И, между прочим, правильно живёшь. Навоз-то он всегда будет.
* * *
Из третьей партии самым трудным оказался тот, кого мы полгода звали ковровым.
Плоское животное шириной в две ладони и длиной в локоть, с бахромой по краю, которая при движении шла волной.
Ног у него не было.
Он перемещался этой бахромой, как перемещается по земле многоножка, и делал это медленно и совершенно бесшумно.
Первую неделю он не двигался вовсе.
— Илария, а он вообще живой?
— Живой, — подтвердила она, приложив ладонь. — Тобиас, он тёплый и дышит. Тут другое: он не хочет.
— Чего именно не хочет?
— Двигаться при нас, — уточнила Илария.
Мы проверили это способом, который придумал Гуш и который потом использовали на всех пугливых.
Насыпали вокруг клетки тонкий слой муки и ушли на ночь.
Наутро мука была вся в бороздах.
* * *
К осени мы знали про него три вещи, и все три достались тяжело.
Что он двигается только в полной тишине, мы выяснили за месяц муки. Довольно было шагов в двадцати шагах — и бахрома замирала, и он лежал плоско, как брошенная тряпка. Пим ради этого месяц вставал в четвёртом часу и сидел у клетки не шевелясь, и к октябрю умел сидеть неподвижно дольше Илмета, что в нашем доме было почти званием.
Что он ест падаль, мы поняли случайно и неприятно.
В клетку по недосмотру забежала мышь — у нас их было полно, пока не появились тихокрылы, — и просидела там сутки. Ковровый её не тронул. Она бегала по нему, он лежал.
Наутро Гуш эту же мышь поймал и, не сказав мне ни слова, убил и положил обратно.
Через час её не было.
— Гуш, ты зачем это сделал?
— Проверил, — доложил он.
— Гуш, ты мне не сказал.
— Не сказал, — согласился он и поставил скребок к стене. — Господин, вы бы велели не убивать.
Я стоял и понимал, что он прав и что мне это не нравится.
— Гуш, впредь спрашивай.
— Спрошу, — не принял он. — А вы впредь отвечайте не сразу.
А про то, что он лазает, мы узнали в декабре и узнали ценой двух суток.
Он исчез.
Клетка была цела, дверь заперта, поддон на месте — и пусто. Мы разобрали в отсеке подстилку, простучали пол, перерыли солому и к вечеру второго дня всерьёз обсуждали, не унёс ли его кто.
Нашёл Илмет, и нашёл он его, задрав голову.
Ковровый сидел под кровлей, в углу, прижавшись к балке, и был почти не виден, потому что бахрома у него по краю той же масти, что тень.
Он ушёл туда по стене.
