Страница 12 из 28
Гуш после этого сказал ту фразу, которую я потом внёс в наставление.
— Господин, я вам говорил про четвёртый разряд.
— Гуш, так он же плоский.
— Он лазает, — не принял он. — Господин, вы его записали в первый разряд, потому что он не ходит. А он не ходит и лазает. У вас разряды по одному признаку, а надо по двум.
Разряды я переделал в тот же месяц.
* * *
Из четвёртой партии — та, что поступила добровольно, — были три существа, которых я до сих пор считаю самой странной находкой за все годы.
Привёз их человек лет пятидесяти, небогатый, на своей телеге, и привёз за свои деньги, проехав девяносто вёрст.
Звали его Ханнес, он был часовщик из Кальтена.
— Барон, я их держу четыре года и больше не могу.
— Они у вас больны?
— Они здоровы, — не принял он. — Барон, я не могу, потому что я понял, что они считают.
* * *
Существа были размером с крупную мышь, о шести ногах, с твёрдым панцирем и с усиками, которые я сперва принял за антенны насекомого.
Насекомыми они не были: панцирь у них рос, а не менялся, и внутри была кровь.
А считали они вот как.
Ханнес показал нам это в первый же вечер и показывал полтора часа.
Он клал перед ними зёрна.
Одно — они не двигались. Два — не двигались. Три — все трое разом поворачивались к зёрнам и подходили.
Четыре — не двигались.
Пять — не двигались.
Шесть — подходили.
Девять — подходили.
— Барон, они идут на то, что делится на три.
* * *
Мы проверяли это до августа и проверили сорок с чем-то раз, и проверял в основном Пим, потому что у меня не хватало терпения.
Он выкладывал зёрна, ждал, записывал и выкладывал снова, по сорок минут за раз, и к июлю строк в тетради стало столько, что мы перестали их считать и стали считать исключения.
Исключений вышло три.
В темноте не работало вовсе: они не двигались ни на три, ни на шесть, ни на девять, и мы сперва решили, что дело в счёте, а оказалось — в том, что они не видят.
Разного размера тоже не работало. Три щепки — подходили. Две щепки и камешек — нет, хотя предметов те же три.
А третье исключение обнаружилось в конце июля и обнаружилось не у Пима, а у Ирмы, которая тогда работала у нас третий месяц и к этим тварям отношения не имела.
Она подметала и смела зёрна в кучу.
— Господин Тобиас, я, кажется, испортила.
— Что вы испортили?
— Тут лежало разложено, — доложила она. — Я не знала, что нельзя, и смела.
Мы выложили заново — вразброс. Подошли.
Смели в кучу — не подошли.
И вот тогда стало ясно, что мы полгода проверяли не то, что думали.
Потому что до девяти работало, а с двенадцати перестало, и объяснить это счётом я не мог никак.
— Илария, а вы что об этом думаете?
— Думаю, что они не считают, — отозвалась она.
— Илария, они подходят на три, шесть и девять.
— Подходят, не спорю, — согласилась она. — Тобиас, а вы уверены, что дело в числе? Три предмета одного размера вразброс — это ещё и картинка. Может, они узнают картинку, а не количество.
Вот на этом мы и застряли на два года, потому что придумать опыт, который отличает счёт от узнавания, я не смог.
Записал честно: «Проверить нечем. Оставить как есть до появления способа».
* * *
Ханнеса я спросил, зачем он их вёз за девяносто вёрст.
Он ответил не сразу.
— Барон, я часовщик. Я тридцать лет считаю зубья и делаю так, чтоб сходилось.
— И к чему вы это?
— И я четыре года смотрел, как эта тварь делает то же самое, — доложил Ханнес. — Барон, я её кормил, чистил и любил. А потом однажды понял, что она умнее моего ученика.
Он помолчал.
— И я испугался, — договорил он. — И год держал, и боялся, и теперь привёз.
Я предложил ему остаться на день.
Он остался, и весь день ходил за Пимом, и уезжая, попросил единственного: писать ему раз в год, живы ли.
Я писал ему одиннадцать лет.
* * *
Про третью партию надо досказать, потому что из семи голов я описал одну, а было там ещё двое, о которых стоит сказать.
Двое были самцы одного вида, размером с зайца, с длинными задними ногами и коротким плотным телом.
Они дрались.
Не насмерть и не всерьёз: сходились дважды в сутки, на рассвете и в сумерках, толкались передними лапами минуты по три и расходились.
Мы рассадили их на третий день, потому что у одного пошла кровь из носа.
И оба перестали есть.
Первым забеспокоился Гаст — он тогда работал у нас третий месяц и к зверю не допускался, а тут пришёл ко мне сам, что для него было делом небывалым.
— Барон, я, наверно, зря.
— Говори, чего зря.
— Те двое, которых рассадили, — доложил он. — Они у меня в проходе стоят, я мимо ношу воду. Они не едят.
— Сколько не едят?
— Второй день, — уточнил Гаст. — Барон, я, может, ошибаюсь.
— Ты не ошибаешься, — отозвался я. — Ты в книгу тревог записал?
— Не записал, — признался он. — Я писать плохо умею.
— Тогда идём, я запишу с твоих слов, — распорядился я. — И, Гаст, запись будет твоя, не моя.
Свели обратно — стали есть в тот же час.
— Илария, что это?
— Тобиас, это у них общение, — отозвалась она. — Не драка.
— Илария, у одного кровь.
— И что? — не приняла она. — Тобиас, у мужиков в Овеське после престольного праздника у половины кровь. Это не значит, что их надо рассаживать.
Я записал это в наставление отдельным пунктом, потому что мы едва не угробили двоих из лучших побуждений.
«Не всякое столкновение есть драка. Проверять, расходятся ли сами, повторяется ли в одно время суток и ест ли зверь после. Если ест — не разделять».
* * *
Из пятой партии ничего примечательного не вышло, кроме одного, и это одно едва не сорвало нам весь журнал.
Одиннадцать голов оказались одним видом.
Мелкие, размером с кулак, шарообразные, покрытые жёстким пухом, и все одиннадцать были совершенно одинаковы.
Настолько, что мы их не различали.
Пим бился над этим неделю и в итоге пометил каждого краской, потому что иначе журнал вести было невозможно.
А в сентябре обнаружилось, что метки перепутались.
Не стёрлись — перепутались: у трёх оказалось по две метки, у двух ни одной.
— Пим, ты их перекрашивал?
— Не перекрашивал, — доложил он. — Господин Тобиас, я вообще к ним не заходил четыре дня.
Мы наблюдали за ними трое суток и увидели.
Они тёрлись друг о друга.
Плотно, подолгу, по двое и по трое, и краска при этом переходила с одного на другого.
— Ксаверий, зачем зверю тереться о другого?
Чтоб пахнуть одинаково,— отозвался Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, это делают многие стайные. Гиены, барсуки, некоторые птицы.
— И для чего им это?
Чтоб узнавать своих,— уточнил дракон. — И чтобы чужой не мог притвориться.
Я записал и приписал ниже вопрос, до которого дошёл через минуту:
«Если они пахнут одинаково нарочно, то как они различают друг друга? И различают ли?»
* * *
Двадцать вторую я всю весну наблюдал и почти ничего не понимал.
