Страница 13 из 28
Записывал, впрочем, ежедневно, и к июню в отдельной книге у меня набралось сто с чем-то страниц.
Существенного набралось немного, и всё оно было странным.
Она не спала подряд. Спала кусками по два-три часа, четырежды в сутки, и промежутки между снами были неровные, и я полгода пытался найти в них порядок и не нашёл.
А главное — она разбирала.
Всё, что попадало в клетку и что можно было разобрать: солому на волокна, кость на щепки, тряпку на нитки. И раскладывала — не в кучу, а рядами, и ряды эти держались по нескольку дней, пока Гуш не убирал.
Гуш, кстати, к марту перестал их убирать и стал обходить, и я узнал об этом случайно.
— Гуш, ты почему рядки не трогаешь?
— Он их делает, — доложил он.
— Гуш, это мусор.
— Господин, это его мусор, — не принял он. — Я у пеплогрива корыто на место ставлю? Ставлю. Ну и тут так же.
Она различала нас — и это было не по одежде и не по росту. Пим и Илмет одного роста и всю зиму ходили в одинаковых тулупах, и она их не путала ни разу: при Пиме сидела у прута, при Илмете отходила к дальней стене и смотрела оттуда.
Она ни разу не попробовала выйти. За полгода — ни разу: не пробовала прут, не рыла подстилку, не бросалась на дверь.
Она ела при Мавре, когда та замолкала, и не ела ни при ком другом.
А последнее я записал в отдельную строку и подчеркнул, потому что понял это позже всего.
Она никогда не была в клетке одна.
Гуш чистил, Мавра носила еду, Илмет сидел рядом с силком, я приходил вечерами и сидел на бревне.
Мы, все пятеро, не сговариваясь, устроили так, что у неё за полгода не было ни одного дня без человека.
Заметил это Кеша и заметил язвительно.
Реннел, вы её что, караулите?
— Ксаверий, мы её наблюдаем.
Вы её навещаете, — уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, к пеплогриву вы ходите дважды в день по делу. К ней вы ходите поодиночке и сидите.
Он помолчал.
И, Реннел, я тоже хожу. Через день, ночью, когда все спят. Я это говорю, чтоб ты не думал, что я один тут разумный.
* * *
Шестая партия пришла в июне и состояла из двух голов.
Их привёз Марек Хольт лично, и привёз он их не по описи изъятого.
— Барон, это не изъятие.
— А что это тогда такое?
— Это передача, — доложил он. — От держателя Ольмерского перехода. Барон, он прочёл ваши записи.
Я, кажется, не сразу понял.
— Магистр Хольт, какие записи?
— Ваши наставления по приёму, — уточнил Марек. — Я их разослал по пяти переходам в марте. Барон, я вам не сказал, потому что не спросил вашего позволения, и это моя вина.
— И что он на это ответил?
— И он прислал вам двух, которых не смог выходить, — отозвался Марек Хольт. — С письмом.
* * *
Письмо было от руки, на одном листе, и подписано «Одвин Скарт, держатель четвёртого перехода».
Оно было коротким и очень неловким.
Человек писал, что держит переход одиннадцать лет, что зверя при нём проходит много, что он его никогда не считал своим делом и что за одиннадцать лет у него, по его прикидке, погибло голов двести.
Что он прочёл наставление и понял из него не приёмы, а то, что это вообще можно делать.
И что двух он выходить не сумел и потому шлёт их туда, где, может быть, сумеют.
В конце была приписка.
«Барон, я не прошу принять их даром. Я приложил четыре золотых, это всё, что у меня есть свободного. Если не возьмёте — верните зверей и деньги, я пойму».
* * *
Я взял.
И написал ему в тот же вечер, и письмо это писал три часа, потому что не знал, каким тоном.
Написал в итоге просто.
«Держателю Одвину Скарту.
Обоих принял. Состояние тяжёлое, но не безнадёжное.
Деньги возвращаю. Не потому, что обижен, а потому, что вы их отдали последними, а я — нет.
Записи буду присылать раз в месяц. Если захотите — приезжайте смотреть.
И вот что главное, и я прошу вас это прочесть дважды.
Вы одиннадцать лет теряли зверя не потому, что плохи. Вы теряли его потому, что вам никто не сказал, что это ваше дело.
Теперь сказали».
Он приехал через полгода.
Одвин Скарт оказался человеком лет шестидесяти, худым, молчаливым и до крайности неловким первые два дня.
Первые два дня он извинялся: за приезд, за отнятое время, за двести погибших голов, за присланные деньги и за то, что деньги вернули.
На третий его перестал слушать Гуш и увёл в шестой двор чистить кормушки.
Вернулись через четыре часа, и Скарт больше не извинялся.
— Барон, я у вас понял одну вещь.
— Какую же вещь поняли?
— У вас никто не спрашивает разрешения, — доложил он. — Ваш тролль дал мне скребок и показал, как держать. Ваш мальчик спросил, умею ли я считать, и посадил считать вылеты.
— И что в этом такого?
— У меня на переходе четверо, — уточнил Одвин Скарт. — И они одиннадцать лет ждут, пока я велю.
Он уехал на девятый день с двумя тетрадями, которые Пим для него переписал.
А через год прислал первую собственную опись — на четырёх листах, с датами и с третьей графой.
В третьей графе стояли имена четверых его работников.
* * *
В июне Урочище перевалило за сорок голов, и вот тогда я впервые за пять лет нанял человека со стороны.
Не работника — двоих.
Брата и сестру из Овеськи, восемнадцати и двадцати лет, которые третий год ходили к нам подённо и которых Гуш второй год просил взять на постоянное.
Условия им ставил Пим, потому что я велел ему это сделать самому и потом два дня жалел, что не присутствовал.
Он сидел с ними в кухне полтора часа.
Восемь золотых в год с прибавкой через два, уборка, корма, вода и дрова, к неизвестным видам не подходить весь первый год — всё это он проговорил за четверть часа и, судя по их лицам, проговорил внятно.
А остальной час он объяснял им третью графу.
Оба писали плохо. Ирма — коряво и медленно, брат её Гаст — печатными, как Бернат.
— Пим, а если я неправильно напишу?
— Тогда напишешь неправильно, — не принял он. — Ирма, тут главное, чтобы стояло, кто наблюдал.
— А если я не поняла, что видела?
Он подумал.
И вписал в договор строчку, о которой со мной не советовался.
«Если работник видит, что зверю плохо, он обязан сказать, даже если ему кажется, что он ошибается. За ошибку не взыскивается».
Я это прочёл и переспросил.
— Пим, ты откуда это взял?
— Ниоткуда, — доложил он. — Господин Тобиас, я подумал: у нас Гуш скажет, я скажу, Илмет скажет. А новые побоятся.
— А почему они побоятся?
— Потому что они подённые были, — уточнил он. — Подённого за глупый вопрос гонят.
Я оставил как есть.
И через четыре месяца та девушка, Ирма, подошла ко мне и сказала, что у прозрачноперой, по её мнению, что-то с левой ногой, и что она, наверное, ошибается.
Она не ошибалась.
* * *
А в июле мы наконец поняли одну вещь про двадцать вторую.
Точнее, понял Илмет.
Он сидел у сарая — не дежурил, просто сидел, потому что там было тенисто, — и чинил силок.
Через полчаса поднял голову.
И увидел, что двадцать вторая сидит у прута и смотрит на его руки.
Он проверил это на другой день, и на третий, и на пятый.
Работало всегда: стоило начать что-то делать руками — она подходила и смотрела.
Не на еду. Не на него.
На руки.
* * *
