Страница 14 из 28
Прежде чем ставить опыт, мы полдня спорили, ставить ли его вообще.
Спор был серьёзный.
Илмет стоял за опыт и стоял просто: если не проверим — не узнаем, а не узнав, будем держать её в клетке дальше.
Илария была против, и довод у неё был врачебный и неприятный.
— Тобиас, вы собираетесь ставить опыт на существе, которое, возможно, понимает, что на нём ставят опыт.
— Илария, мы просто будем вязать узел.
— Вы будете вязать узел и смотреть, как оно отреагирует, — не приняла она. — Тобиас, если оно понимает — оно поймёт и это. И тогда вы ему покажете, что вы за ним наблюдаете как за зверем.
Мавра была против по другой причине и высказалась от печи, не оборачиваясь.
— Мальчик мой, вы у него спрашиваете, а сами не отвечаете.
— Мавра, мы не умеем с ним разговаривать.
— Так и он не умеет, — отрезала она. — А воду он тебе всё-таки подал.
* * *
Опыт мы ставили четыре вечера подряд, и я расписал его в книге на четыре страницы.
В первый вечер Илмет просто вязал узел на верёвке в четырёх шагах от прута.
Она подошла и смотрела семнадцать минут, не отрываясь и не меняя позы, и когда он закончил — отошла к дальней стене.
Во второй он вязал тот же узел за спиной, невидимо.
Она отошла через минуту.
В третий он взял ту же верёвку и стал просто перебирать её в руках, ничего не делая.
Она посмотрела минуты четыре и ушла.
А в четвёртый вечер он начал вязать и на середине бросил.
И вот тут случилось то, из-за чего я потом две ночи не спал.
Она подошла к пруту вплотную.
Просунула лапу.
И сделала пальцами движение, которым берут и тянут.
Один раз. Потом ещё раз, медленнее.
Илмет доделал узел.
Она посмотрела и отошла.
* * *
Я в тот вечер не пошёл в кабинет.
Я пошёл в сарай, сел на своё бревно и просидел там до темноты, и Илмет сидел рядом и тоже молчал.
Потом он спросил.
— Господин, а что мы теперь будем делать?
— Пока не знаю, Илмет.
— Господин, я вам скажу, а вы не сердитесь.
— Говори, я не рассержусь.
— Она нам показала, — доложил Илмет. — Не узел показала. Она показала, что она видела, как я делаю, и запомнила.
Он подобрал с земли щепку.
— Господин, у нас в степи так учат, — уточнил он. — Никто не объясняет. Показывают, а потом смотрят, повторишь ли.
— Илмет, ты хочешь сказать, что она у нас учится?
— Я хочу сказать, что она проверяет, — не принял он. — Она узнала, что мы делаем руками. Теперь узнаёт, понимаем ли мы, что она узнала.
* * *
Ночью я написал письмо, которое потом не отправил.
Оно было адресовано в палату и начиналось словами «Держатель приёмного двора уведомляет, что в числе принятых животных находится особь, относительно которой имеются основания полагать».
Я дошёл до слова «полагать» и остановился.
И сидел над этим листом до трёх часов.
Потом взял другой лист и написал вопрос, который надо было написать первым.
«Что я сделаю, если это правда?»
Ответов вышло четыре, и все четыре были плохие.
Сообщить в палату — значит, приедет комиссия, и существо, которое разбирает солому на волокна и раскладывает рядами, повезут в столицу.
Не сообщать — значит, через год кто-нибудь узнает, и это будет укрывательство, и отвечать будет весь дом, а не я один.
Выпустить — а куда, я не знал. За камень не отправишь: неизвестно, за какой.
Четвёртый я записал последним и подчеркнул дважды.
«Спросить у него самого».
И приписал ниже, потому что был честен хотя бы с бумагой:
«Способа не имею. Ищу уже долгое время и пока не нашел"
Глава 5
Лето мы прожили на пятидесяти одной голове, и это была граница, за которой хозяйство перестало быть хозяйством и стало учреждением.
Я это понял по одному признаку.
Я перестал знать всех зверей в лицо.
Пять лет я мог, не заглядывая в книгу, сказать, кто где стоит, что ел вчера и как себя вёл. В июле я не смог назвать, сколько у нас восьмилапых, и назвал одиннадцать вместо двенадцати.
Проверил по журналу и сидел потом полчаса.
Реннел, это было неизбежно, — заметил Кеша.
— Ксаверий, я держатель.
Ты держатель пятидесяти одной головы, — не принял он. — Реннел, человек помнит в лицо голов тридцать. Дальше начинается управление, и это другое ремесло.
— И что мне делать?
То, что делают все, кто вырос, — отозвался Ксаверий Аргентум Третий. — Перестань помнить и начни спрашивать тех, кто помнит.
* * *
Перестраивались мы всё лето.
Первое, что сделали, — разделили дворы по людям, а не по видам, и делили мы их в кухне, за столом, и делили тяжело.
Гуш взял три двора со старыми зверями и взял молча, потому что это и так были его дворы шестой год.
Пим взял приёмный и карантинный.
Илмет — болотную кромку и прогалину.
А дальше начались споры, потому что четвёртый и пятый оставались бесхозными, а брать их было некому, кроме Ирмы, которая работала третий месяц.
— Господин Тобиас, ей рано.
— Пим, а кому не рано?
— Мне, — доложил он. — Я возьму ещё два.
— И будешь ходить по пяти дворам, — не принял я. — Пим, у тебя приёмный, а в приёмном каждую неделю что-то новое.
Ирма всё это время сидела в углу и молчала.
— Ирма, вы что скажете?
Она поднялась, чего делать было не нужно, и от этого стало неловко всем.
— Господин барон, я умею мало.
— Это я про вас знаю.
— Но я умею спрашивать, — договорила она.
Я отдал ей четвёртый и пятый.
И через год она вела их лучше, чем я вёл шестой.
* * *
Второе, что мы завели, — утренний доклад.
Четверть часа на кухне до завтрака: каждый говорит по своему двору три вещи — все ли живы, что изменилось, что нужно.
Первые две недели это выглядело смешно.
Гуш докладывал одиннадцатью словами и садился. Гаст краснел и молчал, и за него говорила сестра. Илмет говорил длинно и не по делу, потому что старался.
К августу доклад занимал одиннадцать минут и в нём вылезало то, чего я сам не заметил бы месяц.
* * *
Третье завели после того, как Гаст едва не промолчал про двух рассаженных.
Книгу тревог.
Отдельную, тонкую, и в неё писали только то, что кому-то показалось неправильным, — с одним правилом: пишем, даже если кажется, что ошибаешься.
За первое лето в ней набралось сорок восемь записей.
Тридцать оказались пустыми. Шестнадцать — мелкими.
Две спасли нам зверей.
* * *
Четвёртое придумала Илария и придумала не для зверей.
