Страница 16 из 28
* * *
Между вторым открытием и третьей проверкой прошло три недели, и в эти три недели мы занимались тем, что перепроверяли самих себя.
Причина была та, что мне не нравилось слово «направление».
Дракон сказал «вниз и в сторону». Это могло значить что угодно, включая то, что ему показалось.
Поэтому мы проверяли трижды и каждый раз иначе.
Сперва спросили Кешу с промежутком в неделю, не давая ему свериться с прошлым ответом, — и оба раза он показал одно и то же с точностью до пары градусов.
Потом стали проверять, не подсказываем ли мы ему сами.
Придумал Илмет.
Реннел, я дракон, не забывай этого.
— Ксаверий, ты сам сказал, что не хочешь подставлять ответ.
Он согласился.
Его развернули четырежды, и все четыре раза он показал в одну сторону.
А в третий раз проверяли, слышит ли направление кто-нибудь, кроме дракона.
Я открылся к ней на десять секунд, под часами, при Иларии.
Не услышал ничего, кроме того самого спокойного и ровного фона, что слышал в декабре.
Никакого направления.
Реннел, это, между прочим, важнее всего остального,— заметил Кеша потом.
— Почему это важнее?
Потому что ты слышишь состояние, а я слышу обращённость,— уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, мы с тобой пять лет думали, что делаем одно и то же разными словами. А делаем разное.
* * *
Направление проверили простым способом, и способ придумал Бернат.
Он взял верёвку с грузом и пошёл в сарай.
— Барон, я вам сейчас скажу, куда она смотрит.
— Бернат, она никуда не смотрит. Она слушает.
— Так и слушает она куда-то, — не принял он. — Барон, вы мне скажите, откуда ваш дракон почуял, а я вам линию дам.
Кеша показал.
Бернат провесил линию от клетки, промерил и через час вернулся с ответом.
— Барон, она слушает подвал.
— Какой именно подвал?
— Ваш, под зимовником, — доложил он. — Барон, я по линии прошёл. Двести шестьдесят два шага, и упирается ровно в него.
* * *
Старший камень.
Я сидел с этим полдня и потом позвал всех.
Пересчитали трижды.
Клетка стоит в каретном сарае, в северном отсеке. Линия от неё идёт на юго-запад под уклон и упирается в подвал зимовника — не в стену, а в плиту.
Двести шестьдесят два шага.
— Ксаверий, она слышит старший камень.
Она слышит что-то в том направлении, — не согласился он. —Реннел, не подставляй ответ. Может, она слышит камень. Может — то, что за ним. Может — то, что под ним.
— И как нам это различить?
Никак, — отозвался Ксаверий Аргентум Третий. — Пока никак.
* * *
Прежде чем переносить клетку, я спросил разрешения.
Не у службы — у неё.
Спросил способом, который придумал не я, а Мавра, и который выглядел глупо ровно до того момента, пока не сработал.
Она предложила показать.
— Мальчик мой, ты ей покажи, куда собрался нести.
— Мавра, как я ей покажу?
— А ты нарисуй, — распорядилась она.
Рисовал Пим — он рисовал лучше всех в доме.
Нарисовал сарай, клетку в нём, потом прогалину, кольцо камней и клетку уже там.
Два рисунка, рядом, на одном листе.
Мы поднесли лист к пруту и держали.
Она смотрела на него минут пять.
Потом просунула лапу и дотронулась до второго рисунка.
* * *
Я эту сцену записал в книгу дважды: сразу и через три дня, на трезвую голову, и во второй раз приписал всё, что можно было возразить.
Возразить можно было многое.
Что она дотронулась до крайнего, а не до нужного.
Что она вообще трогает всё, что попадает в клетку.
Что мы держали лист так, что второй рисунок был ближе.
Всё это я записал.
И записал, что мы повторили опыт на другой день, поменяв рисунки местами.
Она дотронулась до того же самого — теперь уже дальнего.
* * *
Про то, что было дальше, я расскажу по порядку, потому что дальше было наше единственное настоящее решение за тот год.
Мы перенесли её клетку.
Не в подвал — на прогалину, к кольцу, за двести шагов от восьмого камня, в сарай, который Бернат поставил за девять дней.
Сделали мы это по одной причине: если она слушает старший камень с расстояния в двести шестьдесят шагов, то надо понять, слышит ли она восьмой с двухсот.
Наблюдали месяц.
Не слышала.
Направление осталось прежним — на юго-запад, на подвал, теперь уже с другой точки и под другим углом.
То есть она слушала не сторону света и не то, что ближе.
Она слушала конкретное место.
* * *
В сентябре в Урочище случилось то, что я четыре года считал невозможным.
Гортензия разделилась.
Обнаружил это Илмет на утреннем обходе библиотеки — она к тому времени висела там же, между шкафом и окном, и её осматривали раз в неделю по остаточному принципу.
Он прибежал в кухню и первую фразу выговорил не по-нашему.
Потом справился.
— Господин, их две.
— Илмет, их не может быть две.
— Их две, — не принял он. — Господин, идёмте, я вам покажу. Одна на прежнем месте, вторая на две ладони ниже.
Мы смотрели на них вчетвером минут двадцать.
Вторая была вдвое меньше и совершенно такая же.
* * *
Что мы сделали не так за четыре года, выяснилось за неделю и выяснилось унизительно.
Мы её не кормили.
То есть кормили — раз в две недели, тем же, чем при деде, потому что так было записано в старой описи и никто не проверял.
А в июле Ирма, взявшая четвёртый и пятый дворы, спросила у Пима, почему улитку кормят реже всех.
Пим не знал.
И, не зная, сделал то, чему я его пять лет учил: не стал придумывать, а стал пробовать.
С июля он кормил её еженедельно и записывал.
К сентябрю она разделилась.
— Пим, ты почему мне не сказал, что изменил кормление?
— Сказал, — доложил он. — Господин Тобиас, я на утреннем докладе сказал двадцать девятого июля.
Я поднял книгу докладов.
Он сказал.
Я не услышал.
* * *
Записал я это в свод отдельно и записал жёстко, потому что иначе смысла не было.
