Страница 17 из 28
«Гортензия разделилась после четырёх лет неподвижности. Причина — увеличение кормления вдвое, введённое наблюдателем самостоятельно и доложенное на утреннем докладе.
Держатель доклад слышал и не отметил.
Вывод для держателя: доклад, который не записывается, не считается сделанным. Ввести письменную форму утреннего доклада с подписью принявшего».
Форму ввели с октября.
И за следующие полгода она поймала ещё две вещи, которые я пропустил бы мимо ушей.
* * *
В октябре я сделал то, за что Илария со мной не разговаривала два дня.
Я отнёс её в подвал.
Не саму — клетку, вместе с ней, на носилках, вчетвером, и поставил в трёх шагах от плиты старшего камня.
Она встала.
Первый раз за одиннадцать месяцев поднялась на задние лапы и стояла так, держась за прут, всё время, пока мы были внизу.
Мы простояли двадцать минут.
Потом унесли.
* * *
Илария нашла меня вечером в кабинете.
— Тобиас, вы понимаете, что вы сделали?
— Прекрасно понимаю.
— Ничего вы не понимаете, — не приняла она. — Тобиас, вы четыре года пишете в свод «не проверять на себе». А сегодня вы проверили на ней.
Я молчал.
— Она у вас в клетке, — продолжила Илария. — Она не может уйти, отказаться и сказать «нет». И вы отнесли её туда, куда ей, может быть, нельзя.
— Илария, она встала.
— И что с того? — не приняла она. — Тобиас, человек, которого подвели к краю обрыва, тоже встанет.
Она положила ладони на стол.
— Я вам скажу одно и уйду. Вы сегодня поступили с ней по-скотски. Так не делают!
* * *
Два дня я не знал, что с этим делать.
На третий пошёл в сарай и сделал единственное, что придумал.
Сел на бревно и рассказал ей.
Вслух, по-нашему, зная, что она не понимает слов, — рассказал, что мы её носили в подвал, зачем носили, что увидели и что я об этом думаю.
Говорил минут двадцать.
Она слушала — то есть сидела у прута и не отходила, и глядела не на меня, а куда-то мимо, как глядела всегда, когда при ней говорила Мавра.
А когда я замолчал, она повернула голову.
И сделала лапой то самое движение, которым тянут.
Один раз.
* * *
Я вернулся в дом и записал в книгу три строки, и три эти строки я потом показывал Иларии.
«Рассказал ей о том, что мы сделали. Не потому, что она поймёт, а потому, что не рассказать было нельзя.
По окончании она сделала движение, которое мы наблюдали в июле при опыте с узлом.
Толкование не предлагаю».
Илария прочла и вернула книгу, и мы после этого разговаривали, как раньше.
А через неделю она сама пришла к сараю и просидела там час.
О чём она с ней говорила, я не спрашивал.
Знаю только, что после этого она стала ходить туда раз в неделю и ходила два года.
* * *
Наблюдение за ней к ноябрю выросло в отдельную книгу на двести с лишним страниц, и вёл её уже не я.
Вёл Илмет.
Я передал ему это в сентябре и передал по трём причинам, из которых вслух назвал две.
Первая. Он единственный, кто наблюдал её с первого дня и ни разу не пропустил.
Вторая. У него получалось лучше: он записывал то, что видел, не пытаясь объяснить, а я всё время объяснял.
Третью я ему не сказал и говорю здесь.
Я начал бояться.
Не её — того, что я к ней привыкну и перестану замечать.
За одиннадцать месяцев я привык к тому, что в моём сарае сидит существо, которое подаёт мне воду, слушает подвал за двести шагов и различает шестерых людей в одинаковых тулупах.
Привык настолько, что в октябре поймал себя на мысли «а, ну это же наша».
Вот после этой мысли я и передал книгу.
* * *
Илмет вёл её иначе, чем я.
Он завёл в ней четыре графы вместо трёх.
В первую шло обычное — то, что она делала всякий день.
Во вторую, и это была его находка, — то, что она делала впервые. За три месяца там набралось девятнадцать строк.
В третью — то, чего она не делала, и вот этой графы я сперва не понял.
Он объяснил.
— Господин, если я пишу только то, что было, я через год не вспомню, чего не было.
— Илмет, а зачем помнить, чего не было?
— Затем, что она полгода не пробовала выйти, — уточнил он. — А если однажды попробует, я хочу знать, что это первый раз за полтора года. А не думать, что она всегда пробовала.
Четвёртую он назвал «моё мнение» и писал в неё то, чего в книге быть не должно.
Про эту графу мы с ним спорили.
— Илмет, наблюдатель не пишет мнений.
— Наблюдатель не пишет мнений в первых трёх графах, — не принял он. — Господин, а мнение у меня всё равно есть. Я его лучше отдельно запишу, чем оно мне в первые три полезет.
Я подумал и согласился.
И через год именно четвёртая графа оказалась самой полезной, потому что по ней было видно, где он ошибался, а где нет.
* * *
В ноябре пришло письмо от Гретхен Веккель.
Оно было на четырёх строках.
«Господин барон.
Отец умер восьмого ноября, в шестом часу утра.
Он последнюю неделю был в памяти и просил вам передать три слова, и я передаю их, как передала прошлые.
Он сказал: спросите у Крича про шестьсот двенадцатый».
* * *
К Кричу я приехал через два дня.
Он выслушал, снял очки и очень долго молчал.
— Барон, магистр Веккель знал, что я служу в палате двадцать шесть лет.
— Разумеется, знал.
— И знал, что я был при описях имущества с шестьсот десятого, — уточнил Крич. — Барон, он не просто так назвал год.
— Магистр Крич, что было в шестьсот двенадцатом?
Он надел очки обратно.
— В шестьсот двенадцатом году, — доложил магистр Виллем Крич. — Палата приняла в казну имущество лица, умершего без наследников.
— И чьё же имущество?
— Реннельского перекрёстка, — отозвался он. — Барон, в шестьсот двенадцатом умерла ваша прапрабабка, и поместье три месяца стояло выморочным, пока не нашёлся ваш прадед.
Он посмотрел на меня.
— И все три месяца оно принадлежало короне.
* * *
Мы разбирали это до вечера, и Крич поднял для меня три дела, которых я бы сам не нашёл никогда.
Первым была опись выморочного имущества за шестьсот двенадцатый год, на четырнадцати листах.
В ней стояло всё: земля, строения, скот, утварь, книги, включая ту самую бутылку вина, которую мы нашли в стене малой гостиной.
И не стояло ничего про перекрёсток.
— Магистр Крич, как это возможно?
— Возможно, потому что перекрёсток не имущество, — уточнил он. — Барон, камни в описи не значатся, потому что их нельзя ни продать, ни оценить.
Вторым было заявление моего прадеда о вступлении в наследство, поданное через три месяца.
— Магистр Крич, а почему через три?
