Страница 24 из 28
Она лежала и смотрела.
Минут через десять Илмет предложил положить листы на пол клетки, и мы положили, и отошли на пять шагов.
Она подползла.
Не встала — подползла, и это было первое её движение за три дня.
И легла на второй лист.
* * *
Несли её вчетвером, на носилках, и несли медленно, потому что клетка с ней весила больше пяти пудов.
Поставили в трёх шагах от плиты, как в октябре.
И в этот раз она не встала.
Она лежала на дне, у самого прута с той стороны, что ближе к камню, и лежала неподвижно, и я, честно говоря, решил, что мы её уже потеряли.
Мы простояли полчаса.
Потом Гуш, стоявший ближе всех, сказал одно слово.
— Она дышит, господин.
— Гуш, она и раньше дышала.
— По-другому дышит, — не принял он.
* * *
Она задышала глубже и ровнее, и это увидели все четверо.
Мы простояли внизу два часа.
К концу второго она подняла голову.
К концу третьего села.
А в пятом часу утра, когда я уже отправил всех спать и остался внизу один с фонарём, она подошла к пруту, просунула лапу и сделала то самое движение, которым тянут.
Один раз.
Потом ещё раз.
Потом опустила лапу и посмотрела на меня, и я в первый раз за полтора года понял, что она от меня чего-то хочет, и что я не понимаю чего.
* * *
Первые сутки в подвале дежурили по двое, и первую ночь взял я с Илмётом.
Сидели на принесённых чурбаках, при одном фонаре, и молчали часа полтора.
Потом он заговорил.
— Господин, а можно я вам скажу про отца?
— Говори, чего уж там.
— Он в позапрошлом году писал, что у них в кочевье родился хромой, — доложил Илмет. — И что его не бросили.
— И что тут особенного?
— А у них бросали, — уточнил он. — Господин, у них триста лет бросали, потому что степь и кочевать надо. А теперь перестали.
Он подобрал щепку.
— Отец пишет: с тех пор как барон приехал.
Я молчал.
— Господин, я не в похвалу, — добавил Илмет. — Я к тому, что вы там были сорок дней, а про вас уже говорят и помнят третий год.
* * *
Клетку мы оставили в подвале.
Не насовсем — пока не начнёт есть, и я поставил себе срок в две недели, и за две недели она съела трижды.
Илария осматривала её каждый день и на девятый день сказала вещь, из-за которой мы поменяли всё.
— Тобиас, она поправляется.
— Илария, она ест раз в четыре дня.
— И до этого не ела вовсе, — не приняла она. — Тобиас, я не про еду. Я про то, что у неё шерсть перестала лезть и глаза стали чистые.
Она закрыла книжечку.
— И вот теперь я вам скажу то, за что сама себя не похвалю. Я была неправа в октябре.
— Илария, не надо.
— Я была неправа, — повторила она. — Тобиас, я вам тогда сказала, что вы поступили с ней как с прибором. А вы поступили с ней как с больной, которую положили ближе к тому, что ей нужно.
* * *
Про то, что творилось в доме эти две недели, надо сказать, потому что зверь зверем, а жили мы всемером в одном доме и все всё видели.
Мавра со мной не разговаривала четыре дня.
Не сердито — она просто отвечала по делу и не начинала сама, и это было хуже всякого выговора.
На пятый я не выдержал.
— Мавра, ты долго ещё будешь молчать?
— Пока не перестанешь дурить, — не приняла она.
— Мавра, я не дурю. Я думаю.
— Ты считаешь, — отрезала она. — Мальчик мой, я тебя шесть лет знаю. Когда ты думаешь, ты ходишь. А когда считаешь, ты сидишь и смотришь в одну точку.
Она поставила передо мной миску.
— Ешь. И вот что я тебе скажу, а ты не перебивай.
— Слушаю тебя, Мавра.
— Я за Йоргена тридцать четыре года держалась и ничего не сказала, — доложила Мавра. — Ни когда он уходил, ни когда стоял под окном. Тридцать четыре года, мальчик мой.
Она села напротив.
— И я не хочу смотреть, как ты то же самое делаешь. У меня на это второй жизни нет.
* * *
С Иларией мы эти две недели работали как обычно.
Она приезжала, принимала, осматривала зверя, докладывала на утреннем докладе и уезжала.
И ни разу не вернулась к тому разговору.
А на десятый день привезла с собой ящик.
— Тобиас, это вам.
— А что в нём?
— Инструмент, — доложила она. — Я в Кальцах у Реттиха выкупила его старый набор. Он больше не работает, руки не держат.
Я открыл ящик.
Двадцать с чем-то предметов, все стёртые, все в хорошем состоянии, и все по руке — не для коровы, а для мелкого зверя.
— Илария, это же его сорок лет.
— Сорок три, — уточнила она. — Тобиас, он мне их не продал. Он мне их отдал, а деньги я ему всё равно оставила и не сказала.
Она закрыла ящик.
— И вот теперь я вам скажу, зачем привезла.
— Слушаю вас.
— Затем, что вы третий год просите меня научить вас работать руками, — уточнила Илария тен Овеск. — И затем, что учить вас на моём инструменте я не могу, а на своём вы теперь можете.
* * *
Через месяц Бернат разгородил подвал.
Отгородил дальний угол, поставил решётку от пола до свода, сделал дверь и настелил пол, потому что земляной в подвале был холодный.
Работал он одиннадцать дней и на десятый спросил у меня то, чего я от него не ждал.
— Барон, а окно делать?
— Бернат, это же подвал.
— Так и я про то, — не принял он. — Барон, там света нет вовсе. Я могу продушину пробить, наверх, будет столб света часа на три в день.
— И сколько это стоит?
— Дня три работы, — доложил он. — Барон, я не про деньги спрашиваю. Я спрашиваю, надо ли ей.
Я не знал.
И, не зная, сделал то, что делал уже дважды: велел Пиму нарисовать.
Она легла на лист с продушиной.
* * *
Свет в подвале появился в июне.
Столб от полудня до третьего часа, шириной в две ладони, и падал он в трёх шагах от её решётки.
Она в этот столб не заходила.
Она садилась у самой его границы и сидела, пока он не уходил, и Илмет записал это в первую же неделю и записал дословно так:
«Садится вплотную к свету и в него не входит. Наблюдаю восемь дней, ни разу не вошла».
А в четвёртой графе, той самой, где он писал своё мнение, стояло:
«Мне кажется, ей нельзя. Не боится, а нельзя».
* * *
