Страница 23 из 28
Я это заметил в мае, на утреннем докладе.
Пим доложил по приёмному двору за неделю: поступлений нет, падежа нет, у коврового смена кожи, шестилапам переложили песок.
Ирма доложила по четвёртому и пятому: всё живы, у солееда стёрлось копыто с той же стороны, что и прежде, она его подчистила сама, как её учила Илария.
Илмет доложил по кромке: диких мунликов теперь одиннадцать, тихокрылы вывели вторых птенцов, копач за месяц дал два новых выброса.
Гуш доложил четырьмя словами - "Все хорошо. Без изменений" и сел.
Гретхен доложила, что переписала за неделю сорок страниц и что в старых записях за позапрошлый год нашла две ошибки в счёте.
— Гретхен, какие ошибки?
— В июльской сводке дважды посчитан один и тот же расход, — доложила она. — И в ноябрьской не сходится по кормам на полтора пуда.
— И в чью пользу?
— Ни в чью, — не приняла она. — Господин барон, это просто ошибки. Я их выправила и пометила, что выправила я.
Я сидел и слушал шестерых человек, каждый из которых знал свой кусок хозяйства лучше меня.
И поймал себя на том, что за четверть часа не сказал ни слова.
* * *
В июне у нас случилось первое пополнение своими силами, и это было не приобретение, а приплод.
Копуны дали третий помёт.
Мунлики — второй за год, чего не бывало ни разу за все то время, пока я был в этом мире.
А шестилапы, которых мы полтора года держали порознь из-за того майского случая, вдруг оказались не тем, чем мы думали.
Ирма пришла ко мне с этим сама и пришла испуганная.
— Господин барон, я, наверно, ошибаюсь.
— Говорите, Ирма.
— У третьего шестилапа брюхо, — доложила она. — Я вчера чистила и заметила.
Илария осмотрела в тот же день и осматривала долго.
— Тобиас, она стельная.
— Илария, они полтора года порознь.
— Значит, не полтора, — не приняла она.
Мы подняли журнал и нашли.
В прошлом августе, при перестройке дворов, их держали вместе двое суток — просто потому, что клетки были заняты, а руки заняты тоже, и Пим тогда записал это одной строкой и приписал: «временно, двое суток».
Двое суток.
— Господин Тобиас, это я виноват.
— Пим, ты записал.
— Так я же не подумал, — не принял он.
— И я не подумал, — отозвался я. — Пим, я эту строку читал и подписал. Виноваты оба, и хватит об этом.
* * *
Родила она в июле, и родила двоих, и оба выжили.
И вот тогда мы впервые за шесть лет столкнулись с задачей, которой у нас не было никогда.
У нас появился вид, который размножается в неволе.
До того всё, что у нас было, либо не размножалось вовсе, либо размножалось так редко, что мы этого не планировали.
А тут стало ясно, что через три года шестилапов будет не трое, а пятнадцать.
— Илария, нам нужен ответ, что мы будем с ними делать.
— Тобиас, вам нужен не ответ, а правило, — не приняла она. — Ответ у вас будет на каждого свой.
— И какое правило?
— А вот его придумывайте, — отозвалась Илария. — Тобиас, я вам его придумать не могу. Я врач, я лечу то, что принесли.
* * *
Правило я придумывал месяц и придумал в итоге такое.
Всё, что родилось в Урочище, остаётся в Урочище до тех пор, пока не появится место, где ему будет лучше.
Не «пока не появится покупатель». Не «пока не потребует служба».
Пока не появится место, где лучше.
Кто решает, лучше ли, — держатель, и решает он письменно, с обоснованием, и обоснование это подшивается в племенную книгу.
Мавра, услышав, высказалась.
— Мальчик мой, а кто тебя проверит?
— Никто меня не проверит.
— Ну вот, — не приняла она. — Правило, которое ты сам себе пишешь и сам исполняешь, — это не правило, а обещание.
— И что предлагаешь?
— Пиши, кому ты это обещал, — распорядилась она.
Я дописал в конце строку.
«Обещано при Мавре, Гуше, Пиме, Илмете, Иларии, Гретхен, Ирме и Гасте. Восемь человек. Если держатель нарушит, всякий из восьми вправе об этом сказать вслух, и держатель обязан выслушать».
* * *
Двадцать вторая тем временем перестала есть.
Не сразу — сперва стала есть меньше, потом через день, а к концу апреля перестала совсем.
Илария осмотрела её трижды и трижды не нашла ничего.
Мавра ходила к ней дважды в день и говорила при ней час, и это перестало помогать в начале мая.
Илмет вёл книгу и приносил мне страницы.
— Господин, она третий день не встаёт.
— Илмет, ты записал?
— Записал, — доложил он. — Господин, я вам ещё вот что скажу. Я четвёртую графу читал за полгода.
— И что ты там нашёл?
— Я в декабре записал: «мне кажется, она ждёт», — уточнил Илмет. — И потом четыре месяца это повторял.
Он положил лист.
— Господин, а если она перестала ждать?
* * *
Мы просидели над этим весь вечер и перебрали всё, что могли.
Ждать она могла кого угодно.
Того, кто её привёз, — и тогда это тянется полтора года и надежды нет.
Свою родню — и тогда мы ничего сделать не можем.
Того, кто под камнем, — и тогда мы не знаем как.
Или просто конца, потому что зверь в клетке иногда перестаёт есть и без всякой причины, и это, к сожалению, бывает.
— Ксаверий, ты можешь к ней открыться ещё раз?
Могу.
— И что услышишь?
То же, что и в прошлые два, — отозвался он. — Реннел, я тебе честно: я к ней открывался в марте, не сказав. Направление на месте, и оно то же самое.
— Ксаверий, ты открывался без нас.
Открывался, — согласился Ксаверий Аргентум Третий. — И ты меня сейчас будешь ругать за то же, за что тебя ругала тен Овеск, и я это выслушаю, потому что заслужил.
* * *
Решение приняла Мавра, и приняла она его в кухне, за столом, при всех, и приняла она его одной фразой.
— Несите её в подвал.
В кухне стало тихо.
— Мавра, я её в подвал носил в октябре, — напомнил я. — И Илария со мной два дня не разговаривала.
— И правильно не разговаривала, — не приняла она. — Ты её тогда носил смотреть, что будет. А сейчас она не ест.
Илария подняла голову.
— Мавра, я против.
— Знаю, что против, девочка.
— Я против, потому что мы не знаем, что там, — уточнила Илария. — И потому, что она не может сказать «не хочу».
Мавра вытерла руки.
— А ты у неё спроси, — распорядилась она.
* * *
Спрашивали мы её рисунками, как в прошлый раз, и рисовал опять Пим.
Он нарисовал два листа.
На первом — сарай, клетка, она внутри.
На втором — подвал, плита, клетка рядом с плитой.
Мы поднесли оба к пруту и держали, и держали долго, потому что она не встала.
