Страница 4 из 28
Я убрал руки через минуту и сел на пол, и кровь пошла так, как не шла с первого года.
* * *
Илария нашла меня там же через четверть часа.
— Тобиас, сколько вы держали?
— Минуту, может, чуть больше.
— И что вы услышали?
Я рассказал.
Она слушала, не перебивая, потом села рядом на пол, прямо в песок.
— Тобиас, у меня к вам просьба, и вы её не выполните.
— Говорите вашу просьбу.
— Больше к ним не открывайтесь, — распорядилась Илария.
— Илария, это моя работа.
— Это ваш дар, а не работа, — не приняла она. — Тобиас, вы четыре года открываетесь к одному зверю за раз. А тут вы услышали троих сразу и вас положило на пол.
Она посмотрела на меня.
— А если их будет двадцать?
* * *
Я не ответил ей тогда и не ответил до сих пор.
Но записал в свод отдельным пунктом, потому что понял, что это надо записать раньше, чем я это забуду или объясню себе иначе.
«Открытие к шестилапам: слышится не одно живое, а три одновременно, слитно.
Предположение: вид держит связь между особями, и дар слышит эту связь, а не отдельное животное.
Проверять на четверых и более не буду.
Причина: не знаю, чем это кончится, и не хочу выяснять на себе при восьми людях, которые от меня зависят».
Кеша, прочитав, впервые за четыре года ничего не съязвил.
Правильно записал,— отозвался он. —Реннел, я сто десять лет смотрел, как Реннелы выясняют на себе. Ты первый, кто написал «не буду».
* * *
Название им дал Пим, и дал он его случайно.
Он их с первого дня звал шестилапами, потому что как-то же надо было звать, и к августу так их звали все, включая приезжавшего с проверкой Марека.
В заявлении, которое я подал в палату в сентябре, я написал это слово.
Оно и осталось.
Шестилап балаганный — потому что происхождение неизвестно, а известно только то, что их держали в балагане.
Крич, читая заявление, на этом названии остановился.
— Барон, «балаганный» — это ведь не про зверя.
— Совершенно не про зверя, — согласился я.
— А про кого же тогда?
— Про нас, — отозвался я. — Магистр Крич, через сто лет кто-нибудь прочтёт это название и спросит, почему оно такое. И ему объяснят, что первых трёх нашли в ящике у балаганщика и что четвёртый умер по дороге.
Крич помолчал.
— Барон, вы понимаете, что делаете это нарочно?
— Прекрасно понимаю.
— Тогда пишите, — распорядился магистр Виллем Крич и поставил свою визу.
Глава 2
Вторая партия пришла в августе, и в уведомлении на этот раз было написано много.
«Восемь голов. Вес общий около одиннадцати пудов. Изъяты у частного собрания в Кальтене по делу о неуплате пошлины.
Виды по описи собрания: лунная выпь — две, серебряный барсук — одна, поющая ящерица — четыре, конь малый пустынный — одна.
Держателю сообщается, что названия даны прежним владельцем и службой не проверялись».
Последняя строка была приписана рукой Марека, и я по ней понял, что он эти названия читал и они ему не понравились тоже.
* * *
Приехали двадцать девятого, на двух телегах.
Клетки на этот раз были приличные — частное собрание, не балаган, — с поилками, с поддонами, и звери были в состоянии, которое Илария после осмотра назвала удовлетворительным.
Разбирали мы их четыре дня.
«Лунная выпь» оказалась не выпью.
Птица высотой мне по бедро, на длинных ногах, с прямым клювом и совершенно белым оперением, которое в темноте отдавало зеленью — не светилось, как у мунликов, а именно отдавало, слабо, если смотреть боковым зрением.
Илария первая заметила, откуда это.
— Тобиас, у неё перья не белые.
— А какие же они?
— Прозрачные, — уточнила она, разглядывая на просвет. — Тобиас, они выглядят белыми, потому что все перья прозрачные и свет в них..., - Илария сделала небольшую паузу, обдумывая как правильно выразить свои мысли. - Путается, что ли...Не знаю как лучше сказать. Как снег - лучше я не объясню.
Я записал это и потом полгода проверял, и она оказалась права.
***
«Серебряный барсук» оказался обычным барсуком.
Настоящим, то есть местным, просто с прокрашенной шерстью.
Прокрашен он был чем-то на извести, шерсть от этого сбилась и лезла, и кожа под ней была в язвах.
Мы его отмывали шесть дней.
И делал это Гуш. Девятнадцать раз, потому что известь въелась в подшёрсток.
Мыли тёплой водой с золой, потом маслом, потом опять водой, и на шестой день Илария велела остановиться.
— Тобиас, мы ему кожу сдерём.
— Илария, у него шерсть колом.
— У него кожа в язвах, — не приняла она. — Тобиас, шерсть отрастёт. Кожа — нет.
Дальше его не мыли, а мазали, и он линял до весны, и весной вышел из линьки нормальным барсуком.
А Пим за эти полгода записал про него сорок одну страницу.
Не потому, что барсук интересный, — потому что барсук был единственным зверем в Урочище, про которого можно было проверить, правильно ли мы наблюдаем.
Про остальных мы не знали ничего.
Про барсука знали всё: где живёт, чем питается, когда спит, сколько весит по сезону — это есть в любом справочнике.
— Господин Тобиас, я его записывал два месяца и потом сверил с книгой.
— И что вышло при сверке?
— По весу ошибся на четверть, — доложил Пим. — По сну — на два часа. По еде — совсем не ошибся.
— Пим, ты понимаешь, что ты сейчас сделал?
— Проверил себя, — отозвался он.
Я записал это в свод отдельным пунктом.
«Держать при дворе одно местное животное, про которое всё известно, — не для содержания, а для сверки наблюдателя.
Наблюдатель, ошибающийся на барсуке, ошибётся и на неизвестном, только там мы этого не узнаем».
* * *
Про барсука я написал в палату отдельным заявлением, и заявление это было первым за четыре года, где я на кого-то жаловался.
Крич принял его без всякого удовольствия.
— Барон, вы понимаете, что это дело против человека, а не против бумаги?
— Прекрасно понимаю.
— И что оно ничем не кончится, тоже?
— Магистр Крич, а почему не кончится?
— Потому что владельца собрания уже оштрафовали за пошлину, — уточнил он. — А за крашеного барсука у нас нет статьи.
Я подумал.
— Магистр Крич, а можно я подам не жалобу?
— А что вместо жалобы?
— Уведомление, — отозвался я. — В палату, по зверю. «Держатель уведомляет, что в поступившей партии находилось местное животное, выдаваемое за неместное посредством окраски».
Крич посмотрел на меня.
— Барон, вы понимаете, что вы сейчас делаете?
— Понимаю, я создаю прецедент.
— Вы создаёте вопрос, — не принял он. — На который палате придётся отвечать, потому что уведомление она обязана рассмотреть.
Он взял перо.
— Пишите, — распорядился магистр Виллем Крич. — Мне это, признаться, любопытно.
* * *
«Поющая ящерица» пела.
Их было четыре, длиной в ладонь, тёмно-зелёные с жёлтым брюхом, и вечерами они издавали звук.
