Страница 6 из 28
— Это как «поющая по очереди», — уточнил я.
— Барон, вас через сто лет неправильно поймут.
— Магистр Крич, меня и сейчас неправильно понимают, — не принял я. — Пишите.
«Конь малый пустынный» стал солеедом степным, и это единственное название, которым я до сих пор доволен.
Барсук остался барсуком и через полгода был выпущен в лес за прудом, отмытый, вылеченный и с отросшей шерстью.
Пим просил оставить.
Я не оставил и объяснил почему.
— Пим, он же местный.
— Господин Тобиас, он у нас полгода прожил.
— Полгода — это не жизнь, — не принял я. — Пим, у него тут ни родни, ни территории. Он барсук из-под Кальтена. Пусть идёт.
* * *
Солееда я держал отдельно от всех и держал по причине, которую понял только к зиме.
Он был единственным крупным.
Пять пудов при росте с крупную собаку — это, по разрядам Гуша, второй, почти третий, и в приёмном дворе он занимал места больше, чем шестилапы, певчие и прозрачноперые вместе.
И он был единственный.
— Илария, меня это беспокоит.
— Что именно вас беспокоит?
— То, что он один, — уточнил я. — Илария, у нас в собрании шестнадцать видов, и по семи из них у нас по одной особи.
— И что вы предлагаете?
— Пока ничего, — признал я. — Но я хочу, чтобы это было записано.
Записал я это отдельным разворотом и назвал его «Одиночки».
Семь строк.
Пеплогрив — один, слепой, четвёртая зима.
Гортензия — одна, размножается делением, но не размножалась за четыре года ни разу.
Солеед — один.
Прозрачноперые — две, пол не установлен.
Шестилапы — трое, пол не установлен.
Скользни — не считаны, потому что не даются.
Барсук — до весны.
И внизу приписал вопрос, на который у меня не было ответа:
«Что мы, собственно, делаем? Собираем зверей или собираем последних?»
* * *
Про очередных певчих мы к октябрю выяснили ещё одно, и выяснил это Илмет, продолжив свой же опыт.
Он спросил, что будет, если добавить пятую.
Пятой у нас не было, и он предложил вместо неё себя.
— Господин, я умею свистеть.
— Илмет, ты собираешься с ними петь?
— Я собираюсь встать в очередь, — уточнил он.
Он сидел у клетки шесть вечеров и на седьмой свистнул в свой промежуток — после четвёртой, перед первой.
Они сбились.
Замолчали на двадцать минут, потом начали заново, и в новой очереди было пять мест.
Пятое было его.
* * *
Он держал это место одиннадцать дней.
Приходил каждый вечер, садился и свистел, когда доходило до него, и они его ждали.
А на двенадцатый не пришёл — заболел, слёг с горлом на три дня.
Они ждали его два вечера.
Тянули четверо, оставляя промежуток, и промежуток этот был ровно той длины, что и его свист.
На третий вечер перестроились на четверых.
Илмет, узнав об этом, попросил меня записать всё в племенную книгу, и я записал, и это единственная запись в наших книгах, где наблюдатель является частью опыта.
«Илмет занял пятое место в очереди на одиннадцать дней и был принят. При его отсутствии вид держал его место двое суток, после чего перестроился.
Вывод: очередь у вида не врождённая, а устанавливаемая, и в неё может быть принят посторонний.
Записал: Илмет. Проверил: хозяин».
* * *
Кеша по этому поводу высказался вечером и высказался неожиданно серьёзно.
Реннел, ты понимаешь, что мальчик сделал?
— Он вошёл в стаю.
Он вошёл в стаю чужого вида и вышел из неё, и вид его два дня ждал, — уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, за сто восемьдесят семь лет я такого не слышал ни от кого.
— Ксаверий, это ящерицы в ладонь длиной.
Это ящерицы в ладонь длиной, которые держат очередь и умеют её менять, — не принял он. — Реннел, я тебе скажу неприятное. У драконов есть Сверка, и мы там тоже держим очередь. И у нас в неё чужого не берут.
* * *
К ноябрю в Урочище стало вот что.
Свои, четыре года: пеплогрив, кисейницы (четверо), мунлики (одиннадцать), копуны (девять), скользни, шмели, Гортензия.
Дикие на болоте: мунлики (восемь), тихокрылы (четверо, из них двое молодых), копачи (не меньше двух, не считаны).
Приведённые: два вьючных зверя.
Приёмные, с июня: шестилапы (трое), прозрачноперые (две), очередные певчие (четыре), солеед (один), барсук (до весны).
Итого видов — шестнадцать, из которых пять получены за одно лето.
Я подвёл этот счёт в племенной книге двенадцатого ноября и сидел над ним, наверное, полчаса.
За четыре года до того в этой книге стояло пять.
* * *
Двенадцатого же вечером я сделал то, до чего дошёл только на пятом месяце работы приёмного двора.
Я сел писать наставление.
Не для себя — для того, кто будет принимать зверя, когда меня не будет дома, а это случалось всё чаще.
Вышло на двух страницах и восьми пунктах.
Первое. Не открывать клетку, пока не осмотришь снаружи. Зверь, ехавший неделю, может броситься не от злобы, а от того, что ему больно.
Второе. Вода прежде всего. До осмотра, до записи, до разговора с привёзшим.
Третье. Не кормить в первые сутки, кроме случая явного истощения. Голодный доедет, объевшийся — нет.
Четвёртое. Записать до того, как начать лечить. Иначе через месяц не вспомнишь, что было при поступлении, а что мы сами сделали.
Пятое. Спросить у привёзшего всё, что он знает, и записать даже враньё, пометив его как враньё.
Шестое. Отдельно спросить, чем кормили в дороге. Это чаще всего единственное достоверное сведение о питании.
Седьмое. Не давать имени в первый месяц.
Вот седьмое я объяснил отдельно, потому что его оспорил Пим.
— Господин Тобиас, а имя-то чем мешает?
— Тем, что названный зверь становится своим, — уточнил я. — А своего тяжелее отдать и тяжелее выпустить.
— Мы же их не отдаём.
— Пим, барсука мы весной выпустим, — напомнил я. — А ты его зовёшь Хмурым третий месяц.
Он замолчал.
Восьмое. Если не знаешь, что делать, — ничего не делай и запиши, что не знал.
Это последнее я списал у Иларии дословно, и она, прочитав, единственный раз за четыре года ничего не поправила.
* * *
А тринадцатого пришло письмо.
Не то, которого я ждал, — обычное, по почте, с Тиммом, с печатью Королевской портальной службы.
Уведомление о том, что при действующем переходе номер четыре, Ольмерском, произведено изъятие животных в количестве двадцати двух голов.
И что означенные животные направляются в Реннельский приёмный двор.
Двадцать две головы.
При том, что в моей описи возможностей стояло восемь.
* * *
Двадцать две головы я считал весь вечер, и считал я не зверей, а место.
Выходило так.
Свободного места у меня было на восемь голов, из них шесть — первого разряда, две — второго.
