Страница 7 из 28
Строящийся двор Бернат обещал к весне и обещал честно: к ноябрю стояли столбы и половина кровли.
Карантинный двор — четыре клетки, и все четыре заняты шестилапами и барсуком.
Двадцать две головы неизвестного разряда девать было некуда.
— Мавра, у нас есть каретный сарай.
— Есть, — подтвердила она. — Только там зимой посетители сидят.
— Мавра, посетителей зимой человек тридцать в воскресенье.
— Тридцать человек, которые платят по медяку, — уточнила она. — Мальчик мой, я не спорю. Я к тому, чтоб ты посчитал.
Я посчитал.
Тридцать человек в воскресенье — это тридцать медяков, то есть за зиму золотых пять.
Двадцать две головы, замёрзшие в неотапливаемом сарае, — это двадцать две головы.
— Мавра, я освобождаю сарай.
— Правильно, — согласилась она. — А посетителей куда?
Вот на это я ответа не нашёл до самого утра.
Нашёл его Бернат, и нашёл в своей манере.
— Барон, а пустите их в зимовник.
— Бернат, там пеплогрив.
— Так пеплогрив за решёткой, — не принял он. — Барон, у вас зимовник шестьдесят шагов длиной, и в нём топится. Поставим лавки вдоль стены, и пусть сидят и смотрят.
— И сколько это будет стоить?
— Ничего, — отозвался он. — Лавки у нас есть, стоят в каретном.
* * *
Я поехал к Мареку сам, в Вельну, на другой день.
Он выслушал и очень долго молчал.
— Барон, это не моё уведомление.
— Магистр Хольт, оно за подписью вашего отдела.
— Оно за подписью отдела, а не за моей, — уточнил он и показал лист. — Смотрите сами.
Я посмотрел.
Подписи не было вовсе.
Стояла печать отдела и строка «по поручению».
— Магистр Хольт, а разве так бывает?
— Бывает и такое, — подтвердил Марек. — Когда подписывает не тот, кто вправе, а тот, кому поручено.
— И кто же может поручить?
— Начальник отдела, — доложил он. — Магистр Веккель.
Он положил лист на стол.
— Только магистр Веккель с двадцать шестого октября в отпуску по болезни, барон. И в отделе его нет уже три недели.
* * *
Мы сидели в его комнате при ратуше, и он поднял ещё три бумаги за последний месяц.
Все три были «по поручению».
Первая — то самое уведомление про двадцать две головы.
Вторая — распоряжение об изменении маршрута обхода для двух смотрителей.
Третья — запрос в палату о выдаче архивного дела по Ольмерскому переходу.
— Магистр Хольт, а по третьей что-нибудь выдали?
— Выдали, — доложил он. — Пятого ноября.
— И кому его выдали?
— «Представителю отдела внештатных переходов», — процитировал Марек. — Барон, имени в расписке нет. Есть должность.
Он положил бумаги стопкой.
— И вот что я вам скажу, барон. Я в этой службе одиннадцать лет и знаю, как это выглядит, когда начальник болеет.
— И как выглядит?
— Отдел стоит, — отозвался Марек Хольт. — Дела ждут. Никто ничего не подписывает, потому что боятся.
Он посмотрел на меня.
— А тут отдел работает быстрее, чем при нём.
* * *
Домой я вернулся к ночи и в ту же ночь написал Веккелю.
Не в службу — домой, на тот адрес в Вельне, который узнал два года назад через Ольбриха и ни разу не использовал.
Письмо вышло на трёх строках.
«Магистр Веккель.
Держатель уведомлён о направлении в приёмный двор двадцати двух голов при вместимости в восемь.
Держатель желает вам скорейшего выздоровления и просит подтвердить, что уведомление исходит от вас».
Ответа не было двадцать один день.
А на двадцать второй пришло письмо, и оно было не от него.
Оно было от женщины, писавшей крупно и неровно, и подписано «Гретхен Веккель, дочь».
«Господин барон.
Отец не может вам ответить сам. Он третью неделю не встаёт и не всегда узнаёт меня.
Ваше письмо я ему прочла. Он выслушал и просил передать вам два слова, и я передаю их так, как он сказал, хотя не понимаю, о чём речь.
Он сказал: не берите.
И ещё сказал: скажите ему — не берите ни одной».
Глава 3
«Не берите ни одной» - эту фразу я обдумывал одиннадцать дней и за одиннадцать дней не придумал, как это исполнить.
Начал я с того, что попробовал доехать до Веккеля.
Съездил в Вельну на другой же день после письма от дочери, нашёл дом — трёхэтажный, съёмный, на окраине, где живут служащие среднего разбора, — и меня не пустили.
Открыла та самая Гретхен, лет тридцати, с лицом человека, который третью неделю не спит.
— Господин барон, отец не принимает.
— Я к нему не по делу.
— Я знаю, зачем вы, — не приняла она. — Господин барон, к нему за месяц приходили четверо, и все не за делом.
— И кто же приходил?
Она помолчала.
— Двое из службы, — доложила Гретхен. — Один из палаты. И ещё один.
— А четвёртый кто?
— А четвёртый не назвался, — уточнила она. — Он приходил дважды и оба раза сидел у отца по часу, и отец после него был плох.
Я стоял на пороге.
— Гретхен, а как он выглядел?
— Пожилой, — отозвалась она. — В тёмном. Господин барон, я вам больше ничего не скажу, и не потому, что не хочу.
— А почему не скажете?
— Потому что я его толком не разглядела, — уточнила она. — Он оба раза приходил в сумерки и стоял ко мне спиной.
* * *
Уходя, я задал вопрос, который держал всю дорогу от ворот.
— Гретхен, а отец ваш понимает, кто к нему ходит?
Она посмотрела на меня.
— Отец меня не всегда узнаёт, — доложила она. — А его узнал оба раза.
Она взялась за дверь.
— И вот что, господин барон. После первого раза отец велел мне вынуть из стола монету и спрятать. Я спрятала.
— А после второго?
— А после второго велел отдать, — отозвалась Гретхен Веккель. — И я отдала.
* * *
Проблема была не в том, что я не хотел.
Проблема была в том, что отказаться я не мог.
Устав, раздел о приёмных дворах — тот самый, который я же и вычитывал в июне, — говорил ясно: держатель приёмного двора обязан принять доставленное. Отказ возможен один: при отсутствии вместимости, и вместимость эта устанавливается описью, а опись подаётся заранее.
Моя опись стояла на восьми.
Везли двадцать две.
— Ксаверий, я могу отказать в четырнадцати?
Можешь,— подтвердил Кеша. — И их отвезут обратно за двести вёрст, и половина по дороге сдохнет.
