Страница 8 из 28
— А если я приму всех?
Тогда ты нарушишь собственную опись, — уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — И тот, кто это подписывал «по поручению», получит ровно то, чего добивался: держатель, превысивший вместимость.
* * *
Вот тут я и понял, что это ловушка.
Не потому, что двадцать две — много.
Потому что при любом моём решении я оказывался виноват.
Отказал — держатель приёмного двора не исполнил предписания. Четырнадцать голов везут обратно, и на них потом составят опись падежа, и опись эта ляжет ко мне в дело.
Принял — держатель превысил объявленную вместимость. Это нарушение устава, и его достаточно, чтобы приёмный двор закрыть, а меня отстранить.
— Илария, у вас в лечебнице такое бывает?
— Бывает, — не приняла она. — Тобиас, ко мне раз в месяц приводят скотину, которую я не могу вылечить и не могу отпустить.
— И что вы тогда делаете?
— Я записываю, — отозвалась она. — Тобиас, я не выигрываю. Я делаю так, чтобы потом было видно, что именно я выбрала и почему.
* * *
Кеша всё это время считал сроки и на четвёртый день положил передо мной лист.
Реннел, посмотри на даты.
Я посмотрел.
Двадцать шестое октября — Веккель уходит в отпуск по болезни.
Пятое ноября — из палаты выдано архивное дело по Ольмерскому переходу «представителю отдела».
Одиннадцатое ноября — изъятие на Ольмерском.
Тринадцатое — уведомление ко мне.
— Ксаверий, две недели.
Двенадцать дней, — поправил он. — Реннел, между болезнью начальника и изъятием на переходе, который он вёл лично, прошло двенадцать дней.
— Ксаверий, это может быть совпадение.
Может,— согласился Ксаверий Аргентум Третий. — А теперь посчитай четвёртую дату.
Я посчитал.
Двадцать вторая голова поступила «из иного источника» и была направлена «тем же порядком» — то есть попала в партию уже после изъятия.
Когда именно — в бумагах не стояло.
Но партия вышла из Ольмерского двенадцатого, и телег было пять, и пятая шла отдельно.
Реннел, её присоединили в пути, — договорил дракон. — Кто-то знал маршрут, догнал обоз и поставил свою клетку на пятую телегу.
* * *
В итоге появился и третий вариант и придумал его Крич.
Я приехал к нему двадцать четвёртого ноября, изложил и получил ответ через полчаса молчания.
— Барон, вы неверно читаете устав.
— Магистр Крич, я его читал шесть раз.
— И все шесть раз читали пункт про вместимость, — не принял он. — А в разделе есть ещё пункт четвёртый.
Он поднял книгу и открыл на закладке, которая там уже стояла.
«В случае доставки, превышающей объявленную вместимость, держатель принимает животных на временное содержание с уведомлением о невозможности выдержки по уставу».
Я прочёл дважды.
— Магистр Крич, что такое временное содержание?
— То, чего никто не делал ни разу за двенадцать лет существования этого пункта, — доложил он.
Разница была вот в чём.
Приём по уставу означает: карантин двадцать один день, отдельное помещение, отдельная посуда, отдельный уход, записи по форме.
Временное содержание означает: держатель обязан кормить, поить и не допускать смертности. И всё.
Никакого карантина. Никаких требований к помещению.
И — главное — держатель официально уведомляет, что выдержка не производится и он за последствия не отвечает.
— Магистр Крич, но это же опасно.
— Опасно, — подтвердил он. — Барон, вы возьмёте двадцать две головы неизвестного происхождения без карантина. Если среди них будет больное, вы потеряете всё собрание.
— Тогда зачем вы мне его показываете?
— Затем, что вы спросили, — не принял магистр Виллем Крич. — Барон, я вам показал третий выход. Он хуже двух первых. Он просто есть.
* * *
Я думал ещё двое суток и решил иначе, и решение это было четвёртым.
Я принял четырнадцать по уставу и восемь — временным содержанием.
Наоборот.
Не «восемь по описи, четырнадцать сверх», а «четырнадцать в карантин, восемь во временное».
Объяснил я это в уведомлении на полутора страницах, и суть была такая.
Опись вместимости составлена по местам, а места можно уплотнить, если отказаться от того, от чего можно отказаться.
Отказался я от посетителей.
Каретный сарай, зимовник и оба свободных хлева переставали быть местами для людей и становились карантинными помещениями на зиму.
Итого мест по уставу — четырнадцать.
Остальные восемь — во временное, и уведомление об этом я подал одновременно.
* * *
Уведомление о временном содержании я составлял с Кричем вдвоём, и составляли мы его четыре часа.
Он правил каждую третью строку, и правил не по смыслу, а по формулировке.
— Барон, у вас тут «держатель не отвечает за последствия».
— Так написано в уставе.
— В уставе написано «не отвечает за последствия невыдержки», — не принял он. — Барон, разница в одном слове, и это слово вас потом спасёт.
Он подчеркнул.
— Дальше. У вас «принимаю восемь голов во временное содержание». Пишите «принимаю на временное содержание восемь голов из числа доставленных двадцати двух».
— Магистр Крич, какая разница?
— В первом случае вы приняли восемь, — уточнил он. — Во втором — вы приняли двадцать две и восемь из них поместили иначе. Барон, через год кто-нибудь спросит, куда делись четырнадцать.
Я исправил.
— И последнее, — договорил Крич. — Барон, поставьте дату дважды. Вверху и внизу.
— А зачем ставить дважды?
— Затем, что бумагу с одной датой можно подшить в другое дело, — отозвался магистр Виллем Крич. — А с двумя нельзя: сразу видно, что вырвано из своего.
* * *
Мавра, узнав, задала единственный вопрос.
— Мальчик мой, а зимой мы на что жить будем?
— На тропу и на жалованье держателя.
— А как же посетители?
— Посетителей не будет до апреля, — доложил я.
Она посчитала.
— Это пять золотых, — определила Мавра.
— Пять с четвертью за зиму.
— Ну и ладно, — отозвалась она и ушла ставить чайник.
Вот это «ну и ладно» стоило мне потом больше, чем сами пять золотых, потому что я две недели ходил и думал, почему она не спорила.
Спросил я её в декабре.
— Мавра, ты почему тогда не спорила?
— А чего спорить, — не приняла она. — Ты бы всё равно взял.
— А если бы я их не взял?
— Тогда бы я спорила, — отозвалась Мавра.
* * *
Готовились мы двенадцать дней, и это была самая тяжёлая подготовка за пять лет.
Каретный сарай переделывали под карантин.
Бернат разгородил его на шесть отсеков, каждый со своей дверью и своим поддоном, и на седьмой день сказал вещь, из-за которой мы переделали половину.
— Барон, у нас тут воздух общий.
— Бернат, это сарай. Он один.
— Он один, и в нём шесть отсеков, — не принял он. — А карантин — это чтоб не смешивалось. Барон, вы их рассадите, а дышать они будут одним.
Я пошёл к Иларии.
Она подтвердила и добавила хуже.
— Тобиас, он прав, и это ещё полбеды. Хуже то, что мы будем ходить из отсека в отсек в одних сапогах.
