— Прекрати, — сказала я себе.
Но не прекратила.
Я провела ладонью по столбику изголовья. Дерево было гладким и холодным. Под пальцами ощущались мелкие зарубки. Не декоративные. Слишком неровные. Будто кто-то царапал его ногтями.
В животе туго скрутилось.
Я убрала руку.
Чемодан раскрыла на ковре. Достала тёплый свитер, джинсы, косметичку, ноутбук, зарядки, папку с заметками по новой книге. Сверху лежал комплект красного белья, купленный в последний день в Москве в приступе идиотской бравады. Очень дорогой. Очень красивый. Совершенно непрактичный для жизни в доме, где отопление работало «условно». Я взяла его двумя пальцами и усмехнулась.
Кирилл ненавидел красный.
Говорил, что он делает меня вульгарной.
Я купила самый вульгарный.
Кружево было тонким, почти злым, цвет — глубоким, винным, как свежая кровь в бокале. Я поднесла его к себе перед зеркалом на дверце шкафа и неожиданно увидела не уставшую женщину после дороги, а кого-то другого. Ту, которую Москва пыталась пережевать и выплюнуть, но не смогла. Ту, которая смотрела на собственные синяки под глазами и думала не «как я докатилась», а «кто следующий попробует меня сломать».
Мне понравилась эта женщина.
Я бросила бельё обратно в чемодан и пошла в душ.
Ванная оказалась облицована старой белой плиткой с трещинами. В углу стояла чугунная ванна на лапах, похожих на звериные. Зеркало над раковиной потемнело по краям, будто отражение в нём медленно гнило. Вода сначала пошла ржавая, потом ледяная, потом почти горячая. Я разделась, оставив одежду на стуле, и встала под тугие струи.
Тепло ударило по коже, и меня внезапно начало трясти.
Не красиво. Не драматично. По-настоящему. Так, что зубы клацнули, а пальцы вцепились в плитку. Всё, что я держала в себе последние недели, полезло наружу: грязные заголовки, голос Кирилла, его рука на моём запястье в ресторане, когда он улыбался гостям и сжимал так, что потом остался след. Мой редактор, говорящий: «Может, лучше не провоцировать?» Подруги, молчащие слишком громко. Москва, где все всё знали, но делали вид, что это просто очередная история про сложные отношения.
Меня выворачивало от злости.
Не от боли. Боль была скучной. Привычной. Злость — вот что держало меня на ногах.
Я вымыла волосы, стёрла с лица дорогу, стояла под водой, пока кожа не покраснела. Когда выключила душ, дом показался ещё тише. Я вытерлась, надела длинную чёрную рубашку и вернулась в спальню босиком, оставляя на полу влажные следы.
Чемодан был закрыт.
Я остановилась.
Я точно оставляла его открытым.
Секунду я просто смотрела на крышку, и мозг услужливо подсовывал варианты: сквозняк, неровный пол, я сама машинально закрыла и забыла. Последнее было самым удобным. Его я и выбрала.
Подошла. Расстегнула молнию.
Красного белья не было.
Я не закричала.
Я вообще ничего не сделала.
Иногда страх не взрывается. Иногда он становится тонкой иглой, которую медленно вводят под ноготь. Я стояла на коленях перед чемоданом и перекладывала вещи одну за другой. Свитер. Джинсы. Футболки. Носки. Книга. Зарядка. Косметичка. Папка. Всё на месте.
Белья не было.
Только его.
Я поднялась так резко, что закружилась голова.
— Павел Ильич? — позвала я.
Тишина.
— Это очень тупая шутка.
Мой голос дрогнул на последнем слове. Я возненавидела себя за это.
Я проверила шкаф, ванную, коридор, гостевую комнату, лестницу. Спустилась вниз, прошла кухню, гостиную, библиотеку. Взяла с каминной полки тяжёлую бронзовую кочергу, хотя камин не топился, и стала чувствовать себя чуть менее голой. Дверь была заперта изнутри. Окна закрыты. Пол под некоторыми досками вздыхал, но ни одна не скрипнула под чужим весом.
Никого.
И всё же на втором этаже, в моей спальне, кто-то открыл мой чемодан, взял самую интимную вещь и исчез.
Не деньги.
Не документы.
Не ноутбук.
Бельё.
Моё тело отреагировало прежде, чем разум успел возмутиться. Кожа на груди стянулась, соски болезненно затвердели под тонкой тканью рубашки, во рту пересохло. Я стиснула кочергу так, что заболели пальцы.
— Браво, Ланская, — прошептала я. — Наконец-то полноценный нервный срыв с элементами дешёвого эротического триллера.
Но это не было дешёвым.
Это было слишком точным.
Кто бы ни вошёл в дом, он не просто хотел напугать. Он выбрал вещь, которую я купила назло другому мужчине. Вещь, которую я сама рассматривала перед зеркалом с неприличным удовольствием. Он будто сунул руку мне не в чемодан, а в голову.
Меня замутило.
Я обошла дом ещё раз. Потом ещё. Заглянула даже в кладовку под лестницей и едва не рассмеялась от абсурдности происходящего. Писательница триллеров в старом доме ищет вора нижнего белья с кочергой в руках. Где-то в параллельной вселенной критики уже аплодировали моей деградации.
К полуночи я сдалась.
Не потому, что успокоилась. Потому что тело больше не держало. Я заперла дверь спальни, пододвинула к ней кресло, положила кочергу рядом с кроватью и включила лампу на тумбочке. Потом вторую. Потом настольную у окна. Комната стала жёлтой, плоской, некрасивой. Страху это не помешало. Он просто сел рядом, положил локти на колени и стал ждать.
Я легла поверх одеяла.
Сон не приходил.
Дом жил. Осторожно, почти вежливо. Где-то капала вода. В трубах вздыхал воздух. За окном река тёрлась о берег тяжёлым чёрным боком. Несколько раз мне казалось, что в коридоре кто-то ходит, но стоило задержать дыхание, шаги исчезали. Или становились моим пульсом.
В три часа ночи я услышала это снова.
Шаги.
Не в коридоре.
В стене.
Я открыла глаза.
Лампа горела. Кресло стояло у двери. Кочерга лежала рядом. Всё было на месте, кроме моего дыхания. Оно застряло где-то под рёбрами и не хотело выходить.
Шаг.
Пауза.
Ещё один.
Звук шёл из стены у изголовья. Тихий, глухой, невозможный. Будто за деревянными панелями существовал узкий проход, и кто-то медленно двигался по нему, касаясь плечом моего сна.
Я села.
— Кто здесь? — спросила я.
Глупый вопрос. Самый глупый из всех, что можно задать в пустом доме ночью. Если тебе ответят, ты пожалеешь. Если не ответят — тоже.
Шаги остановились.
Я протянула руку к кочерге. Пальцы скользнули по холодному металлу.
В стене что-то тихо царапнуло.
Я встала с кровати и медленно подошла ближе. Панели были старые, тёмные, плотно подогнанные. Я провела ладонью по дереву. Холодное. Гладкое. Никакой щели. Никакого хода. Ничего.
Только с другой стороны кто-то стоял так близко, что я почувствовала это кожей.
Не услышала. Не увидела.
Почувствовала.
Как чужой взгляд, опущенный на шею.
— Я вызову полицию, — сказала я.
Тишина.
— Серьёзно. У меня плохое чувство юмора и хороший адвокат.
Тишина стала плотнее.
И вдруг в ней родился звук.
Не голос. Нет. Не слово. Просто очень медленный выдох за стеной.
Мужской.
У меня подкосились колени.
На одну мерзкую, стыдную секунду я представила, как он стоит там. В темноте, между стенами моего дома. Высокий. Невидимый. С моим красным бельём в руке. Смотрит туда, где тонкая доска отделяет его от моей кровати, моего тела, моей дрожи. Представила настолько ясно, что меня обожгло изнутри. Страх и похоть сцепились зубами, и я уже не могла понять, кто кого душит.
— Пошёл вон, — прошептала я.
Ответа не было.
Только где-то в глубине стены снова начались шаги. Удалялись. Медленно. Нагло. Без спешки. Так уходит человек, который знает: дверь всё равно принадлежит ему.
Я не спала до рассвета.
Когда серый свет пополз по полу, дом выглядел почти приличным. Почти старым. Почти безобидным. Я сидела в кресле напротив двери, закутавшись в плед, с кочергой на коленях и телефоном в руке. Связи не было. Ни одной полоски. Интернет умер. Будто ночь выжрала все способы позвать на помощь.
К семи утра я всё-таки заставила себя подняться. Голова гудела, мышцы ныли, язык казался сухой тряпкой. Я пошла в ванную умыться и остановилась на пороге.
Зеркало запотело.
Хотя душ я не включала.
Ванная была холодной. Воздух — ледяным. И всё равно по мутному стеклу медленно сползали капли, собираясь в тонкие дорожки. А на зеркале, прямо на уровне моих глаз, кто-то написал пальцем.
Тебе идёт этот цвет.
Я смотрела на надпись и не могла моргнуть.
Красный.
Он видел.
Не только бельё. Не только чемодан. Он видел меня с ним перед зеркалом. Видел, как я прикладывала кружево к телу. Видел мою улыбку. Ту самую. Стыдную, злую, живую.
За моей спиной тихо скрипнула половица.
Я не повернулась.
Не потому что была смелой.
