Ульяна Соболева
Сталкер. Белая роза
Глава 1
Я купила дом, потому что хотела тишины.
Это была первая ложь, которую я сказала себе в Черноводске.
Вторая — что мне нужно исчезнуть всего на пару месяцев, закончить роман, переждать московский скандал, перестать читать комментарии под мерзкими постами Кирилла и снова научиться спать без таблеток. Третья — что старый купеческий особняк на Чёрной набережной идеально подходит для писательницы психологических триллеров. Мрачный, красивый, дешёвый до неприличия, с историей семьи, сгоревшей почти целиком пятнадцать лет назад. Любая нормальная женщина закрыла бы вкладку с объявлением после слов «объект требует ремонта» и «возможны перебои с отоплением». Я же разглядывала фотографии так, будто это были не стены, а чьи-то ладони на моей шее.
Дом Воронцовых смотрел прямо на реку. Не окнами — глазами. Узкими, высокими, тёмными, в которых отражалось ноябрьское небо цвета старой стали. Когда такси свернуло с разбитой дороги на набережную, у меня в груди что-то неприятно, почти сладко сжалось. Так бывает перед плохим решением, которое ты уже приняла и теперь просто ждёшь, когда оно ударит тебя по лицу.
— Это он? — спросил водитель, притормаживая.
Я не сразу ответила.
Особняк стоял за чугунной оградой, чёрной от дождя. Кирпичный фасад потемнел, лепнина местами осыпалась, балкон на втором этаже провисал, как нижняя губа мертвеца. Но в этой полуразрушенности было что-то вызывающе живое. Дом не выглядел заброшенным. Он выглядел терпеливым.
— Он, — сказала я.
Водитель перекрестился. Быстро, украдкой, словно боялся, что я замечу.
Я заметила.
— У вас в Черноводске все так встречают недвижимость? — спросила я, вытаскивая из сумки кошелёк.
Он пожал плечами, не глядя на дом.
— Недвижимость — нет. Воронцовых — да.
— Миленько.
— Вы правда одна тут жить будете?
Я усмехнулась. В Москве мне полгода объясняли, что я не умею жить одна, не умею выбирать мужчин, не умею держать язык за зубами, не умею благодарить за «заботу», когда тебя публично размазывают в пыль. Теперь таксист в городе, где даже фонари выглядели похороненными заживо, решил добавить свой вклад.
— А что, дом ест одиноких женщин?
Он всё-таки посмотрел на меня. Взгляд был не злой. Хуже. Сочувствующий.
— Дом нет.
Пауза повисла между нами, холодная и липкая.
— Спасибо за обнадёживающий прогноз, — сказала я и расплатилась.
Он помог мне выгрузить чемоданы, но за ворота не вошёл. Поставил их на мокрый асфальт, кивнул так, будто мы больше никогда не увидимся, и уехал слишком быстро для человека, которому всё равно.
Я осталась одна.
Ветер ударил с реки, прополз под воротник пальто и прошёлся по позвоночнику тонкими ледяными пальцами. Черноводск пах сыростью, углём, гнилой листвой и чем-то металлическим, будто где-то рядом вскрыли старую рану. Я подняла глаза на дом и вдруг поймала себя на отвратительной мысли: мне нравится.
Не уют. Не безопасность. Не «новая жизнь».
Мне нравилось, что он казался опасным.
Риелтор приехал через десять минут, хотя обещал встретить меня у вокзала. Маленький, лысеющий, в коротком пальто, с лицом человека, который не спит по ночам и постоянно ждёт звонка из полиции. Его звали Павел Ильич, но выглядел он так, будто даже собственное имя хотел бы продать кому-нибудь побыстрее и без оформления.
— Глафира Андреевна? — Он протянул мне руку и тут же отдёрнул, заметив, что перчатки у него мокрые. — Извините. Дорога. Погода.
— В ноябре обычно бывает погода, — сказала я.
Он нервно улыбнулся.
— Да. Разумеется. Вот ключи. Основной, калитка, задний вход, подвал. Чердак лучше пока не открывать. Там доски. И, возможно, голуби.
— Голуби?
— Ну… что-то там есть.
Он произнёс это так, что голуби показались мне слишком оптимистичной версией.
Я взяла связку. Ключи оказались тяжёлыми, старомодными, почти театральными. Один был длинный, с тёмной бородкой и потёртым кольцом. Он лёг мне в ладонь как предмет, который принадлежал не мне, а кому-то, кто просто разрешил мне подержать его несколько секунд.
— Вы не покажете дом? — спросила я.
Павел Ильич посмотрел на небо. До темноты оставалось меньше часа.
— Там всё по акту. Вы подписали. План я отправлял. Вода есть, свет есть, отопление… условно есть. Печь в гостиной лучше не топить, пока мастер не посмотрит. Второй этаж жилой. Северное крыло закрыто, но ключ у вас. Я бы, честно говоря, не советовал в первые дни туда ходить.
— Почему?
— Сырость. Полы.
— Полы кусаются?
Он сглотнул.
— Глафира Андреевна, я понимаю, вы человек столичный и, наверное, ко всему относитесь… рационально. Но здесь город маленький. У домов есть память. У людей тоже. Воронцовы были странной семьёй.
— Все богатые семьи странные, Павел Ильич. У бедных просто нет денег на фамильные безумия.
Он не оценил.
Я подошла к воротам, вставила ключ в замок. Металл провернулся с низким, хриплым щелчком. Звук прошёл по набережной, будто кто-то в глубине дома кашлянул.
Павел Ильич побледнел.
— Вы заходите, — быстро сказал он. — Мне ещё… дела. Документы все у вас на почте. Если что, звоните.
— Если что — это если пол провалится или если память дома начнёт читать мне нотации?
— Лучше звоните днём.
— Ночью вы не берёте трубку?
Он посмотрел мне за плечо, на окна второго этажа.
— Ночью здесь вообще лучше никого не звать.
Я хотела сказать что-нибудь ядовитое. В моей голове уже стояло в очереди несколько прекрасных фраз, от «вы потрясающий специалист по продажам» до «с таким сопровождением объекта вам надо работать в похоронном бюро». Но в этот момент на втором этаже что-то мелькнуло.
Не свет.
Не занавеска.
Тень.
Я резко обернулась.
Окна были пустыми. Чёрными. Слепыми.
— Что там? — спросил Павел Ильич слишком тихо.
— Ничего.
Он не поверил. Я тоже.
Через минуту его машина исчезла за поворотом, оставив меня, два чемодана и дом, который, кажется, только что приоткрыл один глаз.
Я перетащила вещи через двор. Гравий хрустел под каблуками, мокрые ветки цеплялись за пальто. У крыльца валялись прошлогодние листья, прибитые дождём к камню. Над дверью висел герб Воронцовых: птица с раскрытыми крыльями и змея в когтях. Змея выглядела спокойнее птицы. Сразу было ясно, кто здесь умнее.
Дверь открылась тяжело, с сопротивлением. Не скрипнула. Это меня почему-то встревожило сильнее. Старые дома должны скрипеть, жаловаться, предупреждать. Этот молчал.
Внутри пахло холодом, пылью, воском и закрытым временем. Холл оказался огромным: шахматный пол, потемневшие панели, широкая лестница, уходящая на второй этаж, зеркало в резной раме напротив входа. В зеркале я увидела себя маленькой и злой: тёмные волосы выбились из низкого хвоста, губы обветрились, под глазами залегли тени. Очень подходящий вид для женщины, которая купила проклятый дом после публичного разрыва с человеком, называвшим себя «моей опорой», пока методично подпиливал мне кости.
— Ну здравствуй, — сказала я дому.
Он промолчал.
Я закрыла дверь. Замок щёлкнул глухо. На секунду мне показалось, что звук пришёл не от двери, а из стены слева.
Я замерла.
Тишина.
Такая плотная, что в ней было слышно, как под пальто стучит моё сердце. Я стояла в холле и чувствовала, как дом обнюхивает меня. Да, именно так. Не осматривает, не принимает, не проверяет. Обнюхивает. Медленно, с тёмным интересом. Как мужчина, которому ты ещё не дала разрешения подойти ближе, но он уже решил, что твоё «нет» — это просто первая часть разговора.
Я фыркнула, разозлившись на собственную фантазию.
— Начинается, Ланская. Два часа в провинции, и ты уже эротизируешь недвижимость.
Голос прозвучал слишком громко. Отразился от стен, ушёл вверх по лестнице и вернулся оттуда чужим, приглушённым шёпотом.
Ланская.
Я вскинула голову.
Конечно, это было эхо. Конечно.
Я писала триллеры. Я знала, как работает страх. Знала, как мозг дорисовывает фигуры в темноте, как одиночество превращает скрип трубы в дыхание, как вина и усталость делают из любого дома камеру пыток. Я сама зарабатывала тем, что вскрывала человеческую психику и вытаскивала оттуда слизкие, стыдные вещи. Но одно дело — писать сцену, где героиня входит в дом и понимает, что внутри не одна. Другое — стоять в этом доме с чемоданом в руке и внезапно чувствовать, как по внутренней стороне бедра проходит холодная волна.
Не страх.
Хуже.
Предвкушение.
Я выругалась себе под нос и пошла искать щиток.
Свет включился не сразу. Лампочки в холле мигнули, дрогнули, потом разгорелись тусклым жёлтым светом. Дом стал виднее и от этого не стал безопаснее. В гостиной сохранился камин с чёрным мрамором, старое пианино без нескольких клавиш, книжные шкафы до потолка. На стенах висели пустые прямоугольники, где раньше были картины. Кто-то снял их давно, но следы остались: более светлые пятна, будто дом всё ещё помнил чужие лица и не хотел принимать мои.
Я прошла в кухню, проверила воду, нашла ржавый чайник, выбросила из буфета три дохлых пакетика чая с истёкшим сроком годности и засмеялась. Смех вышел нервный, некрасивый. Мне захотелось позвонить кому-нибудь. Не Кириллу. Никогда Кириллу. Подруге, редактору, маме, хоть проклятому Павлу Ильичу. Сказать: «Я на месте. Всё нормально». Услышать человеческий голос.
Телефон показывал одну полоску связи.
На экране всплыло сообщение от Кирилла: «Ты правда думаешь, что можешь просто сбежать?»
Я смотрела на эти слова, и меня медленно заливала ледяная злость. Вот где настоящий дом с тайными ходами, подумала я. Не Воронцовы. Не Черноводск. Чужой мужчина, который годами строил внутри тебя коридоры, чтобы ходить по ним без спроса. Кирилл умел появляться в голове, когда я уже закрывала все двери. Умел говорить правильным голосом, при всех улыбаться, а потом шептать так, что кожа становилась грязной. Умел убеждать меня, что моя ярость — истерика, моя усталость — неблагодарность, моя свобода — временное заблуждение.
Я удалила сообщение.
Потом заблокировала его номер.
Потом, подумав, заблокировала ещё три.
— Всё, — сказала я пустой кухне. — Здесь меня никто не достанет.
Где-то в глубине дома тихо стукнуло.
Я медленно повернулась.
Стук повторился. Один раз. В стене за плитой.
Трубы, сказала я себе. Старые дома разговаривают трубами. Они кашляют, вздыхают, трещат, но не подслушивают и не отвечают. Не надо быть идиоткой.
Я включила все лампы, которые нашла, поднялась на второй этаж и выбрала спальню с видом на реку. Комната была огромной и холодной. Кровать — старинная, широкая, с резным изголовьем. Настолько неприлично большая, что я остановилась на пороге и невольно представила, сколько тел могло на ней быть. Сколько рук цеплялись за эти деревянные завитки. Сколько чужих стонов впиталось в матрас до меня. Сколько женщин просыпались здесь утром и не сразу понимали, почему у них на запястьях синяки.
