Страница 5 из 6
Я старалась говорить проще. У них тут медицина не слишком продвинутая, судя по всему, зачем грузить Сигурда. Еще более старательно я укладывала в своей голове, что он мой пациент. Пациент, который даже не потрудился одеться и сейчас сидел по пояс обнаженным.
— Мое сердце замерзает, — повторил он, продолжая рассматривать меня, словно изучая. Будто видел меня насквозь. Мое смущение, которое я гнала прочь.
— Я поняла. — Хотя на самом деле до постановки диагноза было далеко. — А как именно это проявляется?
— Ощущение такое, что в моей груди осколок изо льда.
— Тебя знобит?
— Да, — кивнул он.
— Что обычно этому предшествует? Это происходит, когда ты в покое, или когда тренируешься на холоде? — Я хотела, чтобы мой голос звучал более профессионально, но в него все равно проскользнули обвиняющие нотки.
— Это просто происходит. Ни от чего не зависит.
Или кто-то обычный мужчина, который не обращает внимания на симптомы, пока его скорая не заберет в госпиталь.
— Я хочу, чтобы с этой минуты ты наблюдал за тем, когда у тебя леденеет сердце. Чтобы мы могли исключить то, что провоцирует приступ.
Он вздернул бровь и посмотрел на меня со скепсисом:
— А если это будет битва, княжна? Предложишь мне заявить конунгу, что я больше не стану участвовать в сражениях, потому что берегу сердце?
Я прикусила язык, чтобы не ответить, что вообще-то да. Если он хочет сберечь сердце, то нужно его беречь. Но мы только-только начали нормально разговаривать, я не хотела все испортить.
— Разве наши страны не заключили мирное соглашение? — вместо этого поинтересовалась я.
— Есть еще драярцы, — напомнил супруг, но дальше, к сожалению, объяснять не стал.
— Я все равно хочу, чтобы ты понаблюдал, когда приступы чаще. Вместе мы поймем, что их усиливает, а что способно наоборот подавить.
— Тепло женщины.
— Что?! — широко распахнула глаза я.
— Мне помогает женщина в постели, — без тени улыбки объяснил Сигурд.
Я не знала, смеяться мне или продолжать в шоке на него таращиться.
— Ты, наверное, шутишь? — с надеждой поинтересовалась я. Потому что предписание «постельный режим» только что заиграло для меня новыми красками.
— Нет.
Почему-то сразу вспомнилась Ингрид, которая хвасталась, как ей ночью было хорошо в объятиях ярла. Так он лечиться к ней ходил? Мило!
Мне должно было быть все равно от этих новостей, но отчего-то не было.
Я разозлилась.
То ли на адмирала, то ли на себя за собственные чувства: смущение, раздражение, обида… Последнее совершенно точно было лишним, потому что обижаться здесь было не на что. Как и ревновать. Как можно ревновать мужчину, который хоть и твой муж, но вы с ним едва знакомы?
Подождите-ка!
Я посмотрела на Сигурда с подозрительным прищуром:
— То есть, когда ты говорил, что я буду тебя лечить, ты подразумевал, что мы… — Я осеклась, а затем выдохнула: — Что я буду делать это в твоей постели?
Адмирал поднялся и сразу же навис надо мной.
— Мне помогает все, что разгоняет мою кровь, княжна, — сказал он, а затем взял меня за руку и прижал мою ладонь к собственной обнаженной груди. Мои пальцы дрогнули, когда я коснулась прохладной кожи. У меня будто иголочками закололо кожу там, где мы соприкоснулись — совершенно неуместное ощущение для доктора и пациента. Но почему-то не получалось относиться к нему именно так. Профессионально. — Все, что заставляет мое сердце постоянно биться в неистовом ритме.
Я почувствовала под ладонью удары его пульса и посмотрела ему в глаза.
— Поэтому я участвую в поединках по два-три часа в день. А ночью согреваюсь в объятиях женщины. Только так я чувствую себя живым. Только так я продлеваю срок собственной жизни и не позволяю проклятию меня победить.
Сигурд склонился ко мне настолько близко, что между нашими лицами стало не больше сантиметра. Настолько близко, что я могла почувствовать тепло его дыхания и исходящий от адмирала мускусный аромат. Сейчас в нем не было ничего ледяного, только жар, словно от растопленного камина.
— Должно быть что-то еще, — опомнилась я и убрала ладонь, на всякий случай отступила на шаг.
— Если ты найдешь еще какой-то способ бороться с проклятием, Анастасия, с готовностью выслушаю тебя и опробую его. У тебя есть время до вечера.
У меня пересохло в горле, поэтому спросила я как-то хрипло:
— А потом?
— А потом кто-то должен согревать мою постель, — напомнил муж и развернулся, очевидно, снова собираясь уйти.
— Подожди, — остановила его я, — я спросила не все.
Несмотря на то что близость Сигурда меня волновала, нервировала, я не закончила. Я должна была узнать больше про то, с чем мне придется работать.
— Ты сказал, что Гунхильд прокляла все десять поколений твоей семьи. У твоих родителей были еще дети?
Мне это не давало покоя, и это на самом деле было важно для того, чтобы поставить правильный диагноз. Если у него есть братья или сестры, я могла бы осмотреть остальных.
— Были, но я — единственный, кто выжил, княжна. И Гунхильд просчиталась. Не будет никаких десяти поколений. Все оборвется на мне.
Глава 8
Сигурд
До брачного обряда он княжну не встречал. Разумеется, он видел ее на портретах: классическая хрупкость и красота великорусской дворянки его не впечатлила. Но ему, по большому счету, было все равно, на ком жениться — Сигурд не планировал продолжать свой род и обрекать детей на страдания.
Сила проклятия убила его сестер: одну в детстве, другую вовсе во младенчестве. Один брат не справился с ним в подростковом возрасте, другой дотянул до шестнадцати, и вроде как должен был идти в бой с отцом, но…
Его сердце превратилось в лед раньше, чем он поднялся на борт драккара.
Сигурду тогда было двенадцать, и никто уже всерьез не верил, что он выживет. Советники вовсю убеждали отца бросить мать, возможно, тогда его род спасется, но он отказался. В итоге не вернулся из того боя, в который должен был идти с Иштваном.
Мать отравили, и его должны были тоже, но…
Но то, что убивало его изнутри, его же и спасло. Яд, который выжег внутренности матери, в нем нейтрализовало проклятие. Видимо, ему и только ему было дозволительно убивать вторую ветвь рода Арнсхеймов.
Когда заговорщики утром пришли к нему и обнаружили, что он жив, на него попытались напасть. Тогда Сигурд впервые обернулся.
Чудовище, которое считалось легендой в их мире, с шипастым хвостом, клыками и чешуей, сломало их шеи с той же легкостью, с какой ураганный ветер ломает ветки деревьев. Тогда он совершенно не умел контролировать дракона, в которого оборачивался, сейчас…
Сейчас было немногим проще.
Второй раз он обернулся, когда ему доложили о том, что случилось с матерью. В его еде и питье обнаружили тот же самый яд.
Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы на Вальдмар Арнсхейм. Брат его отца, конунг и правитель Скьельдхейма взял его под свое покровительство. Конечно, идти против парня с проклятием, даже таким опасным — это одно. Совсем другое — против самого конунга.
Поэтому больше попыток избавиться от него не предпринимали.
Когда Анастасия спросила про братьев и сестер, внутри всколыхнулась старая боль, скрытая под толщей льда, который он наращивал с того самого дня. Хотя прошло уже более тринадцати лет, и ему казалось, что все похоронено в прошлом, ее вопросы, ее слова, ее присутствие словно разбудили это все внутри.
Зачем она это спрашивает?
Как будто ей не все равно.
Как будто она не вышла за него замуж со знанием, что скоро избавится от мужа.
Хотя, в его случае все считали, что он не продержится на этом свете даже до двадцати, а ему уже двадцать пять. Считали, что первое же морское сражение его убьет, но он ходил в море и в бой с пятнадцати, а к двадцати двум уже возглавил флот Скьельдхейма, и враги тряслись от страха, даже завидев его флаги.
Скьельдхеймцы и так были не робкого десятка, а уж их «морское чудовище»… Ему удалось почти полностью взять дракона под контроль пару лет назад, и в тех боях, в которых он прорывался наружу, выживших оставалось мало. Корабли противника шли ко дну, а пленных чаще всего казнили после допросов, поэтому рассказать, в каком облике предстает ярл, возглавляющий флот Скьельдхейма, не было. Хотя намеренно Сигурд не оборачивался, никогда.
Потому что каждый такой оборот его убивал.
Его сердце покрывалось льдом. Буквально.
И каждый раз после такого оборота кусочек льда оставался внутри его сердца.
Она спросила о тех, кто его наблюдает, но ни один целитель не сказал бы ей того, что не мог сказать он. Сигурд знал о своем проклятии и самочувствии больше всех, потому что он чувствовал его изнутри, с самого детства.
Для целителей он был неразрешенной задачей, пятном на их опыте.
Для остальных — чудовищем. Даже для тех, кто садился с ним за один стол. Или смертельным оружием.
Как для конунга. Он не тешил себя мыслью, что брат его отца воспылал к выжившему племяннику родственными чувствами. Скорее, он нашел того, кто сможет устрашать всех врагов Скьелдхейма.
Анастасия же смотрела на него как на человека, и это было странно.
Непривычно.
Подозрительно.
— Я ответил на все твои вопросы, княжна? — поинтересовался он, потому что после его заявления у нее пропал дар речи. — В таком случае жди меня вечером. И не вздумай бегать за мной по всему замку, если не хочешь нарваться на наказание.
У нее сверкнули глаза, но в том, что она умеет разговаривать на равных, не как девицы из Великоруссии, Сигурд уже понял. Поэтому, распахнув дверцы шкафа, он натянул рубаху, заправил ее в штаны и вышел.
Но не успел дойти даже до зала, где собирал Совет, как из-за поворота показалась Сольвейг. По возрасту она была как Анастасия, ей едва исполнилось девятнадцать. Дочь одного из его советников (а в прошлом — советника его отца), она не стремилась быть похожей на мужчину, как многие женщины Скьельдхейма. Она не рядилась в штаны и рубахи, не стригла косы и не брила виски, не училась драться и не стремилась научиться владеть мечом.
Если уж так говорить, по нежности и хрупкости она больше напоминала женщин Великоруссии, разве что цвет волос придавал ее чертам некоторой резкости. Они у нее были с иссиня-черным отливом, как вороново крыло: в предках ее ходили и драярцы, и менжайцы.
Много крови тогда смешалось, во время Великой Войны Четырех Континентов.
— Слышала, Ингрид посмела тебя оскорбить, — пропела она, остановившись рядом с ним. — Если хочешь, я прикажу высечь ее плетьми.
Изначально Ингрид была ее служанкой. Она появилась в замке вместе с ней, когда отец впервые взял Сольвейг с собой после смерти матери. С тех пор они обе жили здесь, лишь изредка покидая Арнсхейм во время недолгих отъездов ее отца. И то не всегда.
Потом отец Сольвейг нашел для нее новых девиц, которые ей прислуживали, а Ингрид работала там, где была нужна.
— Я сам способен наказать нерадивую девку, — холодно произнес он.
— Я вовсе не ставлю твою власть под сомнение. Просто хотела сделать тебе приятное, Сигурд.
Сольвейг подалась к нему и положила ладонь на грудь.
Она имела на него виды и не скрывала этого, и ее отказ присутствовать во время брачной церемонии и на вчерашнем пиру были знаком протеста.
К сожалению или к счастью, Сигурд не подпускал к себе женщин благородного происхождения. Ломать им жизнь, чтобы потешить себялюбие или даже ради того, чтобы немного отсрочить то, что неизбежно, он считал недостойным мужчины. Не говоря уже о том, чтобы позволить кому-то в него влюбиться.
Или позволить такое себе.
— Ты сделаешь мне приятное, если наконец-то выйдешь замуж, — сухо отрезал он и убрал ее тонкую ладонь со своей груди.
Сольвейг обиженно сдвинула брови:
— Это было грубо.
— А я и не подписывался в знании этикета.
— Как же ты тогда общаешься со своей новой женой? Говорят, эти великоруссы падают в обморок от грубости.
— Анастасия не упала.
Глаза Сольвейг сверкнули:
— Анастасия? Ты же ненавидел ее! Ее отец убил твоего отца! Да ее все здесь ненавидят!
Ее звонкий голос подхватило эхо, и Сигурд прищурился.
— Прости, — тут же пробормотала Сольвейг. — Прости, я не хотела! Я лишь хочу, чтобы ты обратил на меня внимание. Я ведь не требую ничего, я просто хочу стать твоей…
— Я уже говорил тебе, и повторюсь. Займись тем, чтобы выбрать достойного мужа. Или я переговорю с твоим отцом и сделаю это за тебя.
Не дожидаясь ответа, он обошел ее и направился к лестнице, чувствуя стремительно угасающее внутри, как и любое чувство, раздражение. Но помимо этого раздражения Сигурд вдруг ощутил странную непривычно горячую искорку там, где раньше был только лед.
