Дмитрий посветил фонариком в сторону огорода Никитича. Темно, тихо, яблони стоят смирно, Антона нет.
– Там дальше чей участок? – спросил Дмитрий.
– Тетя Зина. Она держит кур.
– Антон пойдет к курам?
– Антон пойдет куда угодно, если ему интересно.
Мы двинулись в сторону тети Зины. Забор у нее был старый, штакетник с дырами, и в одной из дыр я совершенно отчетливо видела белое пятно.
– Вон он, – я чуть не закричала.
– Вижу. Обойдем через калитку.
– Калитка с той стороны, мы потеряем время. Я через забор.
– Вероника...
Я уже перелезала, зацепившись маминым кардиганом, который я накинула поверх майки и пижамных шорт.
В теории это было просто: одна нога, вторая нога, приземление. На практике между теорией и приземлением оказалась крапива.
Она была повсюду. Высокая, июльская, в полную силу. Я приземлилась прямо в центр, прямо голыми ногами, и издала звук, который в приличном обществе не издают.
– Вероника! – Дмитрий перелез следом, быстро, чисто, без крапивы, что было биологически несправедливо. – Ты в порядке?
– Отлично, – процедила сквозь зубы. – Обожаю крапиву. Очень полезное растение.
Он посветил фонариком. Крапива была мне по пояс, я стояла в зарослях, и жжение распространялось такое, что хотелось кричать в голос и бежать вдаль.
– Дай руку.
– Я сама.
– Дай руку, Вероника.
Протянула руку, он одним уверенным движением вытащил меня из крапивы, я выскочила на чистую траву, едва не налетев на него. Он поймал меня за плечи и удержал. Мы стояли в темноте в полуметре друг от друга.
У него теплые руки. Это опять лишняя информация и совершенно ненужная в данной ситуации.
– Спасибо.
– Пожалуйста.
Антона нашли у курятника. Он сидел снаружи и смотрел на притихших кур через сетку с видом этнографа, проводящего полевые исследования. Куры смотрели на него с нескрываемым беспокойством.
– Антон! Паразит!
Антон повернул голову. Потом снова повернулся к курам.
– Антон. Домой.
Антон встал, отряхнулся и пошел к выходу с участка. Сам, без конвоя, с таким видом, будто и так собирался уходить.
Он просто гулял. Вышел на ночную прогулку и теперь возвращается. Он сделал все, что хотел.
Мы шли обратно молча, ноги у меня горели. Я была в шортах, в одной кроссовке, вторая осталась в крапиве и была найдена Дмитрием, но он, как истинный зануда, ничего не сказал. У пруда я остановилась, Антон пошел дальше один, дорогу домой он знал лучше меня.
– Я хочу тебе кое-что сказать, – начала я.
– Говори.
– Ты невозможный человек.
Дмитрий молчал.
– Нет, я серьезно. Ты встаешь в полшестого. Составляешь расписание для огорода. Ночью слышишь, как засов на загоне скрипит, и ничего не говоришь, потому что у тебя в голове какая-то схема, которую я уже должна была проверить. Ты вытаскиваешь меня из крапивы с таким видом, будто это плановое мероприятие. Тебе вообще что-нибудь дается с трудом? Тебе вообще бывает неловко, страшно, непонятно, что делать?
Я замолчала, потому что сказала больше, чем собиралась, а это всегда неприятно, когда слова уже сказаны и вернуть их обратно невозможно.
Дмитрий смотрел на пруд.
– Бывает.
– Что?
– Страшно. Бывает.
Помолчал, вода в пруду тихо поблескивала, вокруг стояла тишина.
– Отец всегда держал все под контролем, – сказал Дмитрий. – Каждую точку, каждый участок, каждого человека в зоне ответственности. И все равно однажды не удержал. Человека потерял. Это был не его просчет, это была война, на войне по-другому не бывает. Но с тех пор он держит все под двойным контролем. Я с детства смотрел на это и думал: значит, надо держать еще крепче. Значит, если все контролировать, ничего не потеряешь.
Он повернулся ко мне.
– Я понимаю, что так не работает. Но это единственный способ, который я знаю.
Я этого не ожидала. Совсем не ожидала. Я ожидала колкого ответа или воинственного молчания, но не этого.
– Почему ты мне это говоришь?
– Потому что ты спросила честно. Я отвечаю так же.
Мы стояли у пруда. Было тепло, темно и тихо. Где-то вдалеке кричала ночная птица. Жжение в ногах почти прошло.
Он сделал шаг. Маленький, почти незаметный. Я почувствовала это раньше, чем осознала, расстояние между нами изменилось. Мужчина смотрел на меня, и в темноте его взгляд был не таким, как днем, не оценивающим, не отстраненным. Просто человеческим.
Вот сейчас. Прямо сейчас что-то происходит, и я не знаю, хочу ли я, чтобы это происходило.Нет. Я знаю. Именно поэтому мне страшно.
Отступила на шаг.
– Я не собираюсь быть твоим летним экспериментом, капитан Буров.
Он ответил не сразу. Смотрел на меня секунды три-четыре, так спокойно, без обиды, с таким выражением лица, которое я тоже не могла понять, и именно поэтому было страшно.
– Я не провожу экспериментов.
– Все так говорят.
– Я – нет.
Мы молча пошли домой в обход пруда. Антон уже сидел у ворот загона и ждал, когда его закроют, он завершил культурную программу и готовился к ночному отдыху.
Я закрыла засов, проверила дважды.
– Спокойной ночи, – сказал Дмитрий у калитки.
– Спокойной, – ответила я.
Зашла в дом, легла и уставилась в потолок.
Он сказал «я не провожу экспериментов» именно так, без интонаций, без прикрас. Просто сказал, и это было убедительнее любого красивого ответа.
Поэтому я отступила.Потому что если он не эксперимент, то что тогда?
Перевернулась на бок, за окном было тихо, в соседнем доме темно, ноги все еще немного жгло.
Спасибо, крапива. Очень полезное растение.
Глава 6 «Нештатная ситуация»
Дмитрий
Проснулся в восемь утра.
Это был удар под дых. Не в переносном смысле, а именно как удар. Резкое осознание, что что-то принципиально нарушено. Восемь утра!
Лежал и смотрел на часы, как смотрят на прибор, который явно сломан, но неловко в этом признаться.
Пять тридцать – норма. Шесть – допустимое отклонение. Восемь – это уже другой часовой пояс.
За окном деревня давно работала. Где-то стучал трактор, у Никитича лаяла собака, над прудом носились ласточки. Все это происходило без моего участия уже два с половиной часа.
Встал, умылся и поставил кофе. Потом стоял у окна и смотрел на улицу, пока кофе не перекипел. Ночь у пруда не давала покоя.
Не в том смысле, в котором это обычно говорят. В смысле буквальном: она мешала думать о чем-то другом, занимала место, на котором должны были находиться конкретные задачи.
Я хотел поцеловать Веронику.
Это был факт, который я зафиксировал, пока мы стояли в ночи, и который после этого никуда не делся, как гвоздь, забитый не в ту доску. Я сделал маленький шаг, почти непроизвольный. Она отступила. Сказала: «Я не собираюсь быть твоим летним экспериментом, капитан».
Сейчас я готов был сказать ей «Браво!», у двадцатилетней девчонки хватило ума остановить то, что могло произойти.
И в этих словах было столько собственного достоинства и такой точный диагноз ситуации, что я не нашел что возразить.
Потому что она была права. Четыре недели – это не время для чего-то настоящего. Это отпуск. Это деревня. Это временные переменные в уравнении, у которого нет долгосрочного решения.
Но я все равно хотел.
Это было хуже всего, не сам порыв, а его иррациональность. Я не делаю ничего без понимания последствий. Это не осторожность, это базовая логика. Действие без анализа последствий – это импульс, а импульс на службе стоит жизни. Это усвоил не из книг.
Почему-то именно здесь, в деревне, с дочерью жены моего отца, которая шумная, неуправляемая и которая совсем не в моем вкусе, эта логика давала сбой.
Вероника была хаосом. Абсолютным, последовательным, неисправимым хаосом.
Она снимала гусей в венках. Она лезла через заборы в крапиву без фонарика, в одной кроссовке, в коротких шортах. Она могла разбудить тебя в ноль часов тридцать минут из-за пропавшего гуся, а через пять минут стоять у пруда в темноте и говорить такие вещи, что у тебя перехватывало горло.
Она не боялась меня. Совсем. Ни тона, ни взгляда, ни молчания. Она смотрела на меня как на равного, как на человека, у которого можно потребовать честного ответа и получить его. Это был непривычный опыт. Не неприятный – непривычный.
Кофе я все-таки выпил. Невкусный, потому что перекипел, пока я стоял у окна и думал о вещах, о которых не следовало думать в рабочее время.
Потом вышел во двор.
На соседнем участке было тихо. Занавеска на окне Вероники задернута – спит. Антон сидел у калитки с видом гуся, который примерно понимает, что о нем думают, и в целом с этим согласен.
– Ты доволен? – спросил.
Антон моргнул.
– Закономерный вопрос, – согласился и пошел проверять огород.
Клубника после вчерашнего нашествия выглядела удручающе. Кусты примяты, несколько вырваны с корнем. Я осмотрел, прикинул, что можно спасти. Примерно треть.
Не катастрофа, но неприятно, в том числе потому, что огород принадлежит Раисе Захаровне, которая доверила его нам, то есть, по существу, мне, потому что Вероника была категорией непредсказуемой.
Хотя про зону ответственности она сказала правильно. Признала без подсказки. Это уже что-то.
Баба Клава появилась в половине десятого.
Я услышал ее со стороны улицы, женщина шла и уже разговаривала, хотя собеседника еще не было. Это был ее обычный режим работы: начинать рассказ заранее, чтобы к моменту встречи уже быть на середине.
– Иван Миронович, доброе утро! – она вошла в калитку, осеклась и посмотрела на меня. – Ах нет, это Дима. Вылитый отец, я каждый раз путаю.
– Доброе утро, Клавдия Петровна.
– Как спал?
– Нормально.
