Это было неправдой. Но некоторые ответы существуют не для передачи информации, а для поддержания разговора в рамках приличий.
– Я к тебе с просьбой, – она поставила корзинку на ступеньку. – У меня в сенях дверь перекосило, открывается с трудом. Никитич говорит, петли надо переставить, а сам не берется. Руки, говорит, не те. А у него руки-то нормальные, просто лень. Вот такой человек, жена у него была Марья, я тебе рассказывала? Работящая была женщина, при ней и забор стоял, и крыша не текла, и огород...
– Клавдия Петровна.
– Да-да, помер Никитич, к чему я. Нет, не помер, я это к тому, что Марья-то еще в живых, она к дочке уехала в Тверь, вот с тех пор у него руки и не те, потому что некому за ним следить. А ты смотри, Дима, оженись вовремя, это я тебе по-соседски говорю, потому что потом – сам видишь.
– Дверь посмотрю.
– Вот и хорошо, – она удовлетворенно кивнула и тут же продолжила: – Я тут с Зиной говорила, это которая кур держит, видел ее?
– Видел.
– Она говорит, ночью гусь к курятнику приходил. Твой, что ли? Или Раечкин?
– Раечкин.
– Антон, да? – она посмотрела на гуся с уважением. – Ну, этот далеко пойдет. Характер есть. Вы с Вероничкой вместе искали?
– Вместе.
– И как, нашли?
– Нашли.
– А потом?
Вот здесь нужно было быть осторожнее. Баба Клава задавала вопрос «а потом?» не потому, что не знала ответа, а чтобы сравнить версии.
– Вернулись домой.
Она смотрела на меня секунду с тем прищуром, который у нее означал «информация принята, но неполная».
– Хорошая девочка Вероничка, – сказала потом. – Живая. Слишком. Не то что некоторые нынешние, сидят в телефонах и ни здрасьте тебе, ни пожалуйста. А эта – с людьми разговаривает. С гусями разговаривает. С тобой вот тоже, я слышу, разговаривает.
– Слышите?
– Деревня маленькая, Дима, – она произнесла это с таким спокойствием, которое не оставляло пространства для возражений. – Ты к ней хорошо относишься?
Вопрос был задан прямо, без обертки, в духе Вероники. Я подумал, что, может быть, они немного похожи, эта стремительная семидесятилетняя женщина и та, что спала сейчас за задернутой занавеской.
– Идемте смотреть дверь, Клавдия Петровна.
Она кивнула с видом человека, который получил ответ, пусть не словами, но получил.
Дверь в ее сенях действительно перекосило, нижняя петля ослабла, верхняя держала, отсюда и перекос. Я нашел в ее хозяйственном ящике отвертку и шурупы нужного размера, у деревенских людей старой закалки хозяйственные ящики всегда укомплектованы. Работа заняла двадцать минут.
Пока я работал, баба Клава стояла рядом и рассказывала про Петьку с соседней улицы, который держит пчел и продает мед дачникам по цене, которую баба Клава считала несправедливой.
Про то, что у Зины куры не несутся уже вторую неделю, и она думает на соседских котов, хотя коты тут ни при чем. И про то, что в прошлом году на деревенский праздник приезжал ансамбль из района и пел так, что у Никитича заложило уши на три дня, а он и рад был, потому что жена звонила.
Я вкручивал шурупы и слушал.
Это был отдых. Странный, непривычный, но отдых. Когда тебя не спрашивают ни о чем важном и не ждут решений, а просто рассказывают. Про Петьку, про кур, про ансамбль. Про жизнь, которая идет своим ходом и никого не спрашивает.
Дверь открылась легко, с первого раза, ровно, без усилий.
– Вот спасибо, сынок, – сказала баба Клава. – Руки у тебя хорошие. Отцовские.
Сложил инструменты, попрощался и пошел обратно. У калитки оглянулся, на соседском участке занавеска была отдернута. Окно открыто. Вероника проснулась.
Четыре недели. Четыре недели отпуска, и одна уже почти прошла.
«Я не собираюсь быть твоим летним экспериментом, капитан».
Зашел к себе, сел за стол и открыл список задач. Пункт седьмой – кровля сарая. Пункт восьмой – подвязать помидоры. Пункт девятый – позвонить отцу.
Про отца я думал отдельно. Он уехал с Раисой Захаровной такой счастливый, живой, наконец-то позволивший себе то, что откладывал тридцать лет. Он нашел человека, который не боялся его и не пытался им командовать, который смотрел на него как на равного.
«Ты слишком много думаешь о том, что правильно, и слишком мало о том, что хорошо».
Это сказала Раиса Захаровна. Про меня. Я закрыл список задач.
За окном Антон шел к пруду со своими товарищами своим маршрутом, своим темпом, ни на кого не оглядываясь. Существо с четкими приоритетами и абсолютным спокойствием насчет того, как на это смотрят окружающие.
Я его уважал. Это по-прежнему было правдой.
Что касается всего остального, я пока не принял решения. Но восемь утра вместо пяти тридцати – это был, пожалуй, первый симптом надвигающегося апокалипсиса.
Глава 7 «Не мой типаж»
Вероника
Вернулась домой и легла в кровать с ощущением, которое мне совсем не понравилось. Ощущение было теплым. И это было проблемой.
Не должно быть никакого теплого ощущения. Должна быть усталость, жжение в ногах от крапивы и законное раздражение на гуся, который испортил мне сон. Все остальное – лишнее.
Дмитрий стоял у пруда и смотрел на меня так, как не смотрят на человека, которого хотят вписать в расписание между поливом и кровлей сарая. Он сделал шаг. Маленький, почти незаметный, но я почувствовала его всем телом.
И отступила. Потому что правильно. Потому что надо. Потому что он не мой типаж.
Мой типаж – это люди живые, спонтанные, которые могут среди ночи предложить поехать к морю или купить мороженое в три часа утра. А не люди с таблицами полива и пунктом три на обороте. Не люди, которые в отпуске встают в пять тридцать и считают это нормальным.
Хотя встать в пять тридцать, чтобы полить чужой огород, пока хозяйка спит – это, если честно, не совсем то, что делают люди без сердца. Это, можно сказать, жест – и такой весомый жест.
Закрыла глаза.
Стоп. Мы не думаем о Дмитрии Бурове. Мы спим. А капитан пусть занимается хозяйством, он сам вызвался.
Проснулась в одиннадцать с ощущением, что недоспала, хотя спала достаточно. Это была месть крапивы. Жжение немного прошло, но ноги все еще напоминали о вчерашнем. Полежала минуту, глядя в потолок, потом взяла телефон.
Сорок два уведомления.
Большинство из них были от подруги Вики, которая единственная из всех знала, куда я уехала так быстро и почему. Но один конкретный человек был заблокирован везде. И эта блокировка стояла намертво уже неделю.
Костик.
Даже мысленно произносить это имя было неприятно. Костя Орехов, двадцать два года, студент пятого курса, улыбка, как в рекламе зубной пасты, а еще колени на которых на той вечеринке сидела рыжая мымра в слишком короткой юбке и с таким видом, будто это было ее привычное место.
Вот же сучка!
Мы встречались полгода. Полгода – это не случайное знакомство, это уже что-то. Мне казалось, что мы движемся куда-то. Не быстро, но движемся. Я не торопила, он не торопил, и это было хорошо, потому что я хотела, чтобы мой первый раз был правильным.
Да, я девственница в двадцать лет, и это уже, как говорит Вика, диагноз.
Не потому что я живу по какому-то средневековому кодексу, и не потому что подруги правы, называя меня занудой и говоря, что я многое теряю. А потому что это моя жизнь и мое тело, и я хочу, чтобы этобыло с тем, кого я люблю и кто любит меня.
Костик, судя по рыжей на его коленях, эту концепцию не разделял.
Я уехала к маме на следующий день, раньше, чем планировала. Мама спрашивала, почему так внезапно, я сказала «соскучилась», и это была правда – неполная, но правда.
Зачем грузить маму в ее медовый месяц? Она счастлива, она только что вышла замуж, она смотрит на Ивана Мироновича как на личное счастье. Рыжая мымра на коленях Костика в этот пейзаж не вписывалась.
Телефон завибрировал. Вика. Я нажала «ответить» и сказала «привет».
– Ника, подожди, не отключайся.
Голос был не Викин. Опустила телефон на секунду, посмотрела на него, как на предмет, которому не доверяю. Потом поднесла обратно к уху.
– Как ты взял телефон у Вики?
– Она разрешила. Ника, выслушай меня.
– Костя, – сказала, вставая с кровати, – у тебя есть ровно тридцать секунд, после чего я отключусь и заблокирую Вику тоже. И передай ей, что она мне больше не подруга.
– Ты неправильно все поняла.
Вышла на крыльцо, утро было хорошим, теплым, с запахом травы и маминой смородины. У нашей грядки Дмитрий привязывал помидоры. Заметила это краем глаза и переключила все внимание на гусей.
– Неправильно поняла? – переспросила. – Ты сидел на диване, у тебя на коленях сидела Алина, ты держал ее за талию. Что именно я поняла неправильно?
– Мы просто разговаривали.
– Стоя было неудобно? Или было бы удобней вести беседу с твоим членом в ней?
– Ника, ты же знаешь, как на вечеринках бывает...
– Не знаю. Я не сижу на коленях у чужих парней.
– Это не значит ничего серьезного.
– Для тебя, может, и не значит. Для меня значит.
Сошла с крыльца, пошла по участку, просто потому что стоять на месте во время этого разговора было невозможно. Ноги сами пошли, Антон проследовал мимо меня с независимым видом.
– Ника, я скучаю. Приедь. Поговорим нормально.
– Мы сейчас разговариваем.
– Я хочу видеть тебя.
– А я хотела тебе доверять. Я хотела, чтобы ты был моим первым мужчиной. У нас обоих не получилось. Значит, не судьба.
– Это нечестно.
– Нечестно – это Алина у тебя на коленях, – вышло громче, чем ожидала. – Костя, я не буду с тобой встречаться. Я не буду с тобой разговаривать. Передай Вике, что она предательница, и я ей об этом скажу лично. Все. Ариведерчи.
– Подожди! Ника, ты же не из-за этого уехала? Ты же не из-за меня к маме?
– Я уехала к маме, потому что соскучилась. Ты в моих решениях не участвуешь.
– Ника...
– И еще одно, – остановилась у забора и сказала это спокойно, без злости, потому что злость уже прошла неделю назад, и осталось только усталое понимание. – Хорошо, что все так вышло. Правда, потому что я чуть не совершила ошибку, которую было бы трудно исправить. Так что спасибо Алине. Искренне.
Отключилась. Постояла секунду, держа телефон двумя руками. Потом заблокировала номер Вики, конечно, временно, до выяснения отношений. Потом подняла взгляд.
Дмитрий стоял в трех метрах от меня с подвязочной лентой в руке и смотрел. Не нагло, не с любопытством, а с выражением лица человека, который слышал достаточно, чтобы понять контекст, и теперь не знает, куда именно смотреть.
Наши взгляды встретились.
Я представила, как это выглядело со стороны: взлохмаченная девица в пижамных шортах и майке с надписью «Weekend Mode», босая, орет на кого-то в телефон про коленки и Алину.
Мог бы не смотреть. Где его тактичность?
Я приложила руку к голове в коротком четком салюте. Повернулась и пошла в дом. За спиной было тихо, капитан ничего не сказал. И это почему-то было правильно. Зашла на кухню, поставила чайник, достала кружку.
Первый раз должен быть с человеком, которого я люблю. Это мой принцип. Подруги могут сколько угодно крутить пальцем у виска, их это не касается. Костик оказался не тем человеком – хорошо, что это выяснилось до, а не после.
Это правильная мысль. Здоровая. Взрослая.При чем тут Дмитрий Буров – совершенно непонятно.
Чайник закипел, заварила кофе, взяла кружку, пошла на крыльцо. Антон сидел на ступеньке, всем своим видом показывая, что он слышал весь разговор с самого начала и имеет по этому поводу свое мнение.
– Тебя не касается, – сказала я ему. – А еще раз сбежишь к курам, я расскажу маме.
Антон молчал, но смотрел красноречиво, Дмитрий продолжал подвязывать помидоры. Аккуратно, методично, без лишних движений. Спина прямая, даже когда наклоняется.
Не мой типаж.
