Страница 9 из 14
Прости, сбиваюсь…
Порой к нам заходит Анна.
Она приносит пирожки, которые печет по рецепту своей свекрови. Мы сидим на веранде, пьем чай и разговариваем о пустяках – о погоде, о ценах на муку, о том, что жимолость Нила разрослась так, что скоро перелезет через забор к соседям. Но я замечаю, Арди, что Анна всегда приходит одна. Без мужа. Раньше он частенько навещал нас вместе с ней, и он казался всегда рад забежать к нам на пару минут, но теперь… теперь только Анна, с пирожками и с улыбкой, которая иногда выглядит чуть более старательной, чем должна бы выглядеть настоящая улыбка. Я не знаю, что между ними произошло, и я не лезу в чужие души, потому что научилась за свою жизнь одному важному правилу – чужие двери открываются только изнутри, и стучаться в них снаружи бесполезно и даже жестоко.
Анна родила ребенка, Арди.
Мальчика.
Веселого, рыжеволосого мальчугана, который смеется так заразительно, что даже Эрти, когда берет его на руки, не может удержаться от улыбки. Мальчика зовут Томас, и он совсем не похож на своего отца, Перси (кроме волос), но очень похож на Анну, и это, наверное, к лучшему.
Мы с Анной иногда шутим, что породнимся через детей. Потому что у меня тоже радость, Арди.
У меня тоже…
Я родила девочку.
Ее назвали Этилли, в честь матери Келли, и она такая маленькая, такая тихая, такая теплая, что когда я держу ее на руках и она засыпает, прижавшись щекой к моему плечу, я забываю обо всем. О тревогах, об обидах, о расстояниях. Она пахнет молоком и чем-то еще, чем-то, чем пахнут только новорожденные дети, – тем сладким, едва уловимым запахом, который невозможно описать словами, но который каждая мать узнает в темноте, с закрытыми глазами, среди тысячи других.
Ты тоже так пах.
И Эрти.
И Кена.
Я очень жду, когда летом вы с Тесс нас навестите. Келли уже расчистил гостевую комнату, и Кена слепила из глины вазу для цветов, которую поставила на подоконник специально для вас (ваза, правда, немного кривая, но Кена говорит, что это "авторский стиль", и я не стала спорить). Я хочу обнять тебя, Арди. Хочу увидеть Тесс. Хочу, чтобы она подержала Этилли на руках. Хочу испечь вам черничный пирог.
Я часто смотрю на восток, Арди.
Стою на веранде, когда вечер мягчеет и солнце уходит за крыши, и смотрю туда, где за холмами, за полями, за сотнями километров дорог и рек стоит столица, в которой живет мой сын.
А затем я поворачиваюсь на север.
И порой, когда ветер дует с той стороны, мне кажется, что я слышу шуршание. Тихое, далекое, как шепот, который несет по воздуху кто-то невидимый. Шуршание крон Алькадских лесов. Тех самых деревьев, под которыми ты вырос, но под которыми Эрти так не учился лазить по стволам, а потом не падал и не плакал, и я не прижимала его к себе и не дула на разбитые коленки.
Я слышу это шуршание, Арди, и оно похоже на мелодию, странную песню о том, чего так и не произошло. Листья шелестят друг о друга – сухо и нежно, как страницы старых книг, которые так берег твой прадедушка. И в этом шелесте мне слышится ручей. Наш ручей, тот, что бежал через поляну, где мы жили, где я развешивала белье между двумя березами, а ты сидел на камне и смотрел, как вода перебирает камешки на дне.
Я скучаю по той поляне, Арди.
Не по дому, нет – дом можно построить где угодно, и мы построили. Я скучаю по тому чувству, которое было там. По тому, как пахла земля после дождя. По тому, как звучала наша кухня. По тому, как мир, огромный и страшный, не мог до нас дотянуться, потому что…
Но то было давно, и мы выросли из той поляны, как вырастают из детской одежды. Теперь у нас другой дом, другой сад и другой садовник, который спорит со мной о душе розовых кустов.
И это тоже хорошо, Арди.
Это тоже жизнь.
Я люблю тебя, мой мальчик.
Я люблю тебя так, как умею, а умею я, наверное, не так уж и много, но все, что умею, – твое. Бывай почаще на солнце и на свету. Стерегись тьмы, мой маленький, добрый мальчик.
Ешь нормально, а не тот ужас, который ты называешь "перекусом на ходу". Прислушивайся к своей жене, потому что Тесс – мудрая женщина. И помни, что где бы ты ни был, что бы ни делал, как бы далеко ни забрался – на этой веранде, в этом доме, в этом саду с кривыми вазами и мокрыми автомобилями, всегда горит свет.
Как он горит и в доме на берегу извилистого горного ручья.
И он горит для тебя.
Твоя мама».
Ардан долго сидел за столом, держа письмо в руках. Какао уже давно превратилось в мутную коричневую ледышку.
За окном шел дождь.
Весенний, теплый, стучащий по карнизу мелкой частой дробью, похожей на аплодисменты далекой, невидимой публики.
Юноша сложил письмо, убрал его обратно в конверт и положил рядом с гримуаром. Потом достал из ящика стола чистый лист бумаги, перо и чернильницу.
Арди обмакнул железное перо в густую черную массу. Порой он задумывался о том, чтобы купить новую ручку с золотым пером, но затем вспоминал, что куда чаще пользовался карандашами.
«Дорогой Эрти…»
Арди остановился. Он посмотрел на слова, кажущиеся немного равнодушными или же наоборот – надменными.
Зачеркнул «дорогой», потому что Эрти наверняка скривится от такого обращения. Затем и вовсе скомкал лист, выкинул в урну и достал новый.
«Эрти. Привет. Мне рассказали про грабителей. Четыре ноги – это, конечно, перебор, но…»
Ард улыбнулся, макнул перо в чернила и продолжил писать. За окном шелестел дождь, и в этом шелесте, если прислушаться, можно было расслышать что-то похожее на шуршание далеких Алькадских крон.
* * *
– Мне кажется, или ты боишься? – подмигнула Тесс, поправляя галстук на шее Арда.
– До ужаса, дорогая, – подтвердил Арди.
Тесс не стала ничего говорить, а просто еще раз поправила узел. Арди стоял в строгом черном костюме с яркой белой сорочкой. А Тесс, наоборот, в белоснежном легком платье и с черным поясом на талии.
По традиции церкви Светлоликого, на подобные праздники можно было надевать лишь черное и белое. Как символ вечной победы Света над Тьмой.
Что именно за праздник?
Сегодня, за сутки перед отбытием в экспедицию-командировку на север, Арди должен был выполнить свое обещание перед Борисом и Еленой. Он должен был стать духовником маленькой Агнесс, дочери его друзей. Он должен был «искупать ее в огне» и тем самым «привести к Свету».
Вместе с Тесс они спустились вниз, обменялись парой приятных слов с консьержем и сели в автомобиль. «Деркс» ухнул, затрещал и поехал по каналу Маркова в сторону небольшой церкви, где они отпраздновали уже две свадьбы – их с Тесс и Дина с Пламеной, а теперь Арди должен был стать духовником человеческого ребенка.
Как-то и сам не заметив, Ардан очнулся от своих мыслей уже только в компании священника. Он даже не сразу понял, как, в тишине, под аккомпанемент одного лишь мотора, проделал получасовой путь, при этом ни разу не заглохнув.
Тесс и остальные немногочисленные гости праздника собрались в том же зале, где только недавно Арди ждал у алтаря свою тогда еще невесту, а теперь жену. И вот он снова в келье священника, если так можно было назвать вполне себе светский кабинет.
– Вас что-то смущает, Ард? – Худой, с волосами цвета ржи, открытым взглядом и чуть скошенным на сторону подбородком, он все так же вызывал у юноши смешанные чувства.
– Я не верю в Светлоликого, – честно ответил Ардан.
– Как, надо полагать, и в Спящих Духов, – заметил священник.
Он говорил спокойно и ровно. Не поучительно и не наставительно. Скорее как старый знакомый и хороший приятель, с которым порой приятно даже просто помолчать.
Ардан промолчал. Ему казалось неправильным вслух сознаваться в том, что он не разделял убеждений и касательно Спящих Духов тоже.
– Тогда воспринимайте этот обряд как дань уважения и проявление любви к своим друзьям и их ребенку, – так же спокойно добавил священник.
– Но Борис и Елена воцерковленные. Для них это важно.
Священник кивнул.
– Но тогда я буду лицемерить, – настаивал Ардан.
– Лицемерить… в чем, Ард?
– В том, что я, не веря в их бога, буду приводить ребенка к свету.
Священник достал леденец, едва ли не такой же, как у Полковника, и закинул за щеку.
– И в чем здесь лицемерие?
– В том… в том… – Ардан не мог подобрать нужных слов. – В том, что я так чувствую.
Священник улыбнулся. Как-то совсем иначе, чем улыбаются другие люди. Так, будто он знал и видел больше, чем сможет узнать и увидеть Ардан за всю свою жизнь.
– Позвольте спросить, Ард, разве вы не любите своих друзей?
– Я… я… – Ардан запнулся и покачал головой. – Любовь – это сложное слово, господин…
– Обычно меня зовут «святой отец».
– У меня есть отец, – не без лишней грубости отрезал Ардан, после чего тихо добавил: – Был отец… и я не могу сказать, что он святой. Даже не рядом…
– Тогда можно просто Георгий, – ответил священник так, словно ничего только что не произошло. – В чем же здесь лицемерие, Ард, если вы испытываете к своим друзьям чувство со сложным словом «любовь» и, возможно, будете испытывать точно такое же к их ребенку. А этого вполне достаточно, чтобы привести к Свету.
– В который я не верю?
– Это неважно, – пожал плечами священник по имени Георгий.
– Неважно, есть вера или нет? – удивился Ардан.
– Порой важно, – кивнул Георгий, а Арди показалось, что у него сейчас голова взорвется от противоречий. – Для разных искр Света, душ, творений Светлоликого, называйте как хотите, по-разному. Кто-то проявляется верой. Другие иначе. И порой не надо верить в Свет, чтобы своими делами прокладывать и укреплять его пути.
Ардан нахмурился.
– Я не понимаю, господин Георгий…
– Если признаться, я, Ард, порой тоже ничего не понимаю, – развел руками священник. – В такие моменты мне помогает вера.
– Но вы только что… – начал было Ардан и замолчал. – Сплошные противоречия.
– Все так, – легко согласился священник и, с хрустом откусив часть леденца, подмигнул Арду. – Пойдемте? Не будем заставлять праздник ждать.
Они вышли в зал вместе – священник впереди, Ардан на полшага позади. Молчание крохотной церкви обняло их обоих, как обнимает старый дом, в который возвращаешься после долгого отсутствия. Свет падал через узкие витражные окна, рисуя на каменном полу цветные пятна – золотые, синие, алые, а пылинки кружились в этих лучах крошечными парами, исполняющими свой бесконечный, безмолвный танец.
Они все были здесь.
Тесс стояла у первого ряда скамей и держала в руках букет – небольшой, из белых ландышей, перевязанных простой лентой. Она посмотрела на Арда и улыбнулась ему той самой улыбкой, от которой внутри что-то замирало.
Рядом с ней, опираясь на костыль и глупо, широко, по-орочьи улыбаясь, стоял Аркар. Его левая рука висела на перевязи, из-под расстегнутой жилетки, надетой прямо на бинты, торчал край марлевой повязки, а на лице, поверх старых шрамов, красовались свежие – розовые, еще не до конца затянувшиеся полоски, которые придавали его и без того не самой утонченной физиономии вид изрядно потрепанного жизнью… бандита. Нового главу Орочьих Пиджаков лишь недавно выписали из госпиталя, и доктора, скорее всего, не одобрили бы его присутствие здесь, но Аркар, как и всегда, считал, что мнение докторов – это одно, а мнение Аркара – совсем другое.
Бажен стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы безупречно сидящего костюма, и разглядывал витражи с выражением человека, который оценивает недвижимость. Будто рассчитывал, сможет ли приобрести такие для их аптеки. Он заметил Арда, подмигнул и чуть приподнял подбородок – мол, давай, ковбой, не подведи.
И, разумеется, Борис с Еленой.
Борис – в черном костюме, который был ему чуть великоват в плечах, отчего он выглядел моложе и как-то беззащитнее, чем обычно. Он нервно теребил запонку на левом манжете и улыбался так, будто не знал, куда девать избыток счастья, распиравшего его изнутри. А рядом с ним стояла Елена.
И больше никого.
Вся их странная компания, порой напоминающая не менее странную семью, где полуорк-бандит и юрист-ловелас каким-то образом оказались за одним столом с дознавателем Черного Дома и его женой-певицей. Вся их нелепая, невозможная, ни в какие рамки не вписывающаяся семья, выбранная не кровью, а собственными решениями, – была здесь.
Ах да, не только они.
Елена держала на руках маленький сверток из теплого одеяла и мягких покрывал, и этот сверток являлся самым важным человеком в комнате, хотя весил, наверное, не больше мешка с мукой.
Священник Георгий, не торопясь, прошел к алтарю, где стоял деревянный ларец – старый, потемневший от времени, с резными узорами на стенках, изображавшими пламя. Он открыл крышку и, достав из складок рясы длинную спичку, чиркнул ею о коробок. Огонек вспыхнул, затрепетал и мягко спустился на фитиль свечи, которую Георгий поспешно поместил внутрь ларца. Пламя задрожало теплым лепестком.
Ардан подошел к Елене. Она выглядела усталой – осунувшейся, с темными мешками под глазами, с потрескавшимися губами, с волосами, собранными в наспех скрученный узел. Будущая ученая похудела, и ее скулы, которые раньше были мягкими и округлыми, теперь проступали под кожей резче и четче прежнего. Но при этом она была счастлива – счастлива так, как может быть счастлива только мать, которая не спит неделями, забывает есть и не помнит, когда в последний раз смотрела в зеркало, и при этом каждую секунду чувствует себя самым радостным человеком на земле.
Елена посмотрела на Арда, кивнула и протянула ему сверток.
Он принял его, и мир вокруг изменился.
Сверток казался таким легким… Таким легким, что Ард на мгновение испугался. Ему показалось, словно внутри ничего нет; будто одеяла и покрывала пусты; как если бы кто-то пошутил, и сейчас все рассмеются, и окажется, что ребенка-то здесь и нет вовсе. Но потом он почувствовал тепло. Такое крохотное, очень мягкое и невероятно живое тепло, исходившее из глубины ткани. Оно казалось таким настоящим, таким неподдельным, что у Арда перехватило горло.
Он никогда в жизни не держал ничего настолько хрупкого.
Он нес сверток к алтарю медленно, осторожно, бережно, как нес бы сосуд из тончайшего стекла по краю обрыва. Каждый шаг он выверял точнее любой формулы, каждое движение рук контролировал отчетливее собственной Лей, и ему казалось, что любое неосторожное колыхание может разбить то, что он сейчас держал.
Хотя разумом он понимал, что дети не бьются, что они крепче, чем кажутся, что… Но разум молчал, а с Ардом говорило что-то другое – что-то древнее, глубокое, то самое, что заставляет каждого, кто берет на руки новорожденного, вдруг перестать дышать.
Он посмотрел на ее лицо.
Девочка спала. Маленькая Агнесс, дочь Бориса и Елены, спала так безмятежно, как спят только те, кто еще не знает, что мир бывает страшным не только во снах. Пухлые щечки, розовые и гладкие, лежали на конверте из простыней, и сама она мило посапывала, морща крошечный нос-пуговку. Ее ресницы – темные, густые, непропорционально длинные для такого маленького лица – чуть подрагивали, и Ард подумал, что ей, может быть, снится что-то хорошее. Что-то такое, чего взрослые уже не умеют видеть в своих таких сложных и запутанных снах.
