Страница 2 из 7
— Вот и посмотрим.
Она ушла. Я достал из ящика стола чистую тетрадь в клетку. В ящике лежали ещё пачка «Беломора», пустая бутылка из-под «Пшеничной» и ключи на кольце. «Беломор» я не курил двадцать пять лет. Руки открыли пачку сами. Я её закрыл и убрал обратно.
На первой странице я написал: «Доска. Гена Шестаков. Сычёв. 5 кубов».
На второй: «Крыша 2 ферма — до 1 мая».
Потом подумал и на третьей написал: «Жатка на снегу».
Дом был за правлением, на Садовой. Деревянный, обшитый доской, крашенный зелёной краской. Палисадник, в палисаднике голые кусты. У калитки на цепи сидел пёс, серый, лохматый, и молча смотрел на меня.
Пса звали Буран. Я знал, что Буран не лает, а сразу кусает, и что меня он не кусает.
Я прошёл мимо. Буран вздохнул и лёг.
На крыльце я снял сапоги. Поставил их к стене, носками к двери. Открыл дверь, вошёл в сени и вспомнил, что Иван Петрович сапоги всегда ставил в сенях, на газету. Вернулся, переставил.
В доме пахло борщом.
— Разувайся, не топчи, — сказала женщина из кухни. — Руки мой, я уже наливаю.
Галина Фёдоровна. Галя. Жена. Двадцать шесть лет вместе.
Я пошёл в ванную и попал в кладовку. Постоял среди банок с огурцами. Вышел, открыл соседнюю дверь. Ванная была там.
Над раковиной висело зеркало. Из зеркала на меня смотрел мужик пятидесяти лет: широкое лицо, нос с горбинкой, седина на висках, стрижка под машинку. Глаза серые. У меня были карие.
Я долго мыл руки хозяйственным мылом.
На кухне стоял стол под клеёнкой в клетку. Три стула и табуретка. Галина поставила две тарелки. Я сел на ближний стул.
Галина посмотрела на меня. Потом на стул у окна. Потом снова на меня.
Место Ивана Петровича было у окна. Я это знал, но понял только сейчас.
— Здесь светлее, — сказал я.
— Ну, сиди, — сказала Галина и переставила мою тарелку.
Борщ был густой, со шкварками, и хлеб к нему чёрный. Сметана в банке. Я ел и понял, что голоден, как не был голоден, наверное, лет десять. В холдинге я обедал на переговорах салатом.
Галина ела медленно и смотрела в окно.
— Ты на Дальнем был?
— Был.
— Ну и что там?
— Вода в логу. Недели две ещё не зайдём.
— Толик говорит, ты про сев спрашивал.
Толик, значит, уже успел. Я вспомнил, что жена Толика, Люба, работает в сельпо. А в сельпо Галина покупает хлеб.
— Шутил я.
— Ага.
Я доел, положил ложку в тарелку.
— Спасибо, Галя. Очень вкусно.
Галина замерла с половником над кастрюлей.
— Ты чего?
— Что?
— Ничего.
Она налила себе ещё полполовника и больше в тот вечер со мной почти не разговаривала. Только посматривала. Когда я пошёл мыть свою тарелку, она забрала её у меня из рук.
— Сядь уже. Где Маринка, знаешь?
Про Марину память отдала сразу и много. Двадцать один год. Заведует молодёжным сектором в Доме культуры. В прошлом месяце её видели с шофёром из Берёзового Яра. В позапрошлом с кем-то из района.
— В клубе, — сказал я.
— В клубе, — повторила Галина. — В клубе в десять заканчивают.
Я посмотрел на часы. Было без двадцати одиннадцать.
Спать я лёг в одиннадцать. Кровать была с железными шариками на спинке, перина, три подушки горкой. Галина легла у стены и через пять минут задышала ровно.
Я лежал и смотрел в потолок.
Потом встал. Нашарил в темноте штаны. Носки. Носков на стуле не было. Я постоял, подумал, где у Ивана Петровича носки, и не вспомнил. Вообще. Будто стёрли.
Тогда я перестал думать, пошёл к комоду, открыл второй ящик и достал носки.
Значит, так оно работает. Если не думать, руки знают сами.
Я вышел на кухню, включил свет над столом и открыл тетрадь. Написал на четвёртой странице: «Что знаю». И ниже, в столбик: люди, поля, техника, долги.
Про долги память молчала. Про людей отвечала охотно. Я выписал фамилии: Сычёв, Хомутов, Роза Марковна, Королёва, Шестаков, Кузнецов. Против каждой ставил, что помню. Против Сычёва написал: «Доска. Что ещё?» Против Хомутова: «Нет цифр».
Потом нарисовал на странице квадраты: ферма, мехдвор, «элеватор», пилорама, склад. И начал проводить между ними стрелки. Сколько зерна идёт на корм. Сколько солярки на уборку. Цифр у меня не было, и стрелки получались пустые.
В два часа ночи на улице затарахтел мотоцикл.
Звук был знакомый. «Ява». Он доехал до нашего забора и заглох. Буран во дворе вздохнул, но не залаял.
Я выключил свет и подошёл к окну.
У калитки стоял мотоцикл без фары. Кто-то в куртке сидел за рулём, кто-то в светлом слезал с заднего сиденья. Светлое засмеялось, наклонилось к куртке. Потом куртка завела мотор и сразу рванула с места, без света, в сторону клуба. Я успел увидеть только спину и шапку.
Калитка скрипнула. Буран даже не поднялся.
Марина вошла в сени тихо, в носках, сапоги в руках. Нащупала выключатель, не нашла, пошла на ощупь и в дверях кухни налетела на меня.
— Ой! — Она отпрыгнула. — Пап! Ты чего в темноте стоишь?
Я включил свет.
Девчонка. Высокая, светлая, чёлка набок. Щёки красные с мороза. От куртки пахло бензином и чужими сигаретами.
Моя дочь. У меня, у Виктора Андреевича, детей не было.
— Кто это был? — спросил я.
— Кто?
— На мотоцикле.
— Никто.
— Никто на «Яве» без фары?
Марина посмотрела на тетрадь на столе, на квадраты со стрелками.
— Ты что, опять ночами работаешь? — Она зевнула, демонстративно, до слёз. — Спокойной ночи, папа.
И ушла к себе. Дверь в её комнату закрылась, щёлкнул крючок.
Я сел обратно за стол.
На пятой странице тетради написал: «Марина. Ява. Кто?»
Подумал и дописал ниже: «Выдать замуж».
Глава 2
Глава 2. Как договаривались
Проснулся я в шесть, без будильника.
Галины рядом уже не было. На кухне шипела сковородка. Я полежал, посмотрел на потолок, на трещину в побелке, похожую на реку. Трещину я знал. Её знал Иван Петрович. Он собирался её замазать третий год.
Штаны висели на стуле. Носки лежали на штанах. Галина положила.
Я умылся холодной водой, потому что горячей не было: колонка на кухне грела только вечером. Побрился опасной бритвой. Руки делали это сами, и я старался не мешать им. Один раз всё-таки задумался и порезал подбородок.
На кухне стояла яичница из четырёх яиц, с салом. Хлеб. Чай в стакане с подстаканником.
— Порезался, — сказала Галина, не оборачиваясь.
— Порезался.
Она оторвала клочок газеты и прилепила мне на подбородок. Я сел. На этот раз к окну.
Галина это заметила. Ничего не сказала, но заметила.
— Ты ночью что сидел?
— Работал.
— Маринка во сколько пришла?
— В два.
— И что?
— Спросил, с кем.
— Сказала?
— Нет.
— И не скажет, — сказала Галина и налила себе чаю. — Ты с ней как на планёрке разговариваешь. Она тебе кто, завгар?
Я ел яичницу и думал, что на планёрке я как раз разговариваю неплохо.
Дверь в комнату Марины была закрыта. Оттуда не доносилось ни звука.
— В клуб к девяти ей, — сказала Галина. — Не буди.
— Не буду.
Я надел телогрейку, потом снял и надел пиджак. Потом посмотрел в окно на лужи и надел телогрейку поверх пиджака. Галина смотрела на это молча.
— Кепку, — сказала она.
Кепка висела на гвозде у двери. Я надел кепку и вышел.
Снег за ночь сошёл, осталась грязь. Небо было светлое и холодное. На крышах сидели галки.
На Садовой мне попались трое. Мужик с вёдрами, у колонки. Женщина с сумкой. Пацан лет двенадцати на велосипеде, без рук, в школу. Каждый говорил: «Здрасьте, Иван Петрович». Мужик ещё добавил: «Ну что, отсеялся?» и засмеялся.
