Страница 3 из 7
Я кивал. Про мужика с вёдрами память сказала: Семенихин, скотник, пьёт по праздникам, но на работу выходит. Про женщину: учительница. Про пацана ничего, кроме того, что он чей-то Лёшка.
У правления, на лавке, сидела почтальонша. Сумка через плечо, резиновые сапоги, платок. На коленях пачка газет.
Зина Потапова. Почта. Всё знает.
— Петрович! — Она встала. — А правда, ты сеять собрался?
— Кто сказал?
— Все говорят.
— Кто все, Зина?
Зина задумалась, честно перебирая.
— Люба Толикова в сельпо сказала. Потом Клава в столовой. Потом Нинка Гаврилова на ферме. А Нинке ещё кто-то. — Она протянула мне газеты. — Вот. «Сельская жизнь», «Красноярский рабочий», районка. И вот вам из райкома пакет, под роспись.
Я расписался. Зина смотрела на мою подпись.
— Чего? — спросил я.
— Ничего. Размашисто сегодня.
Я посмотрел на подпись. Подпись была Ивана Петровича, но буква «С» у меня вышла с кубанским завитком, как я расписывался сорок лет. Рука поставила её сама, раньше, чем я успел подумать.
— Выспался, — сказал я.
— А-а, — сказала Зина.
По её лицу было видно, что к обеду про подпись узнает Клава в столовой.
К восьми в кабинете собралось девять человек.
Я сидел во главе стола и смотрел, как они входят. Каждого память называла сразу, как только человек переступал порог.
Сычёв Николай Ильич, зампред по хозчасти. Пятьдесят три года. Высокий, в очках, в сером костюме, при галстуке. Единственный при галстуке. Сел по правую руку, как садился всегда, и положил перед собой пустой блокнот.
Роза Марковна Гринберг, главный бухгалтер. Шестьдесят лет. Маленькая, в вязаной кофте, с толстой папкой и калькулятором «Электроника». Села в дальний конец, поближе к розетке, хотя калькулятор был на батарейках.
Королёва Тамара Ивановна, заведующая второй фермой. Крупная, румяная, в синем халате поверх свитера. От неё пахло фермой. Села у двери, чтобы уйти первой.
Белых Пётр Кузьмич, завгар. Маленький, сухой, с перевязанным пальцем. Зоотехник Лида, молоденькая, с тетрадкой. Бригадир полеводческой бригады Мохов. Заведующий первой фермой Панкратов. Парторг Лидия Павловна.
Хомутов Семён Семёнович, кладовщик. Вошёл последним. Толстый, лысый, в чёрном халате, с большой связкой ключей на поясе. Сел у окна и сразу сложил руки на животе.
Ветврача не было.
— Где Василий Ильич? — спросил я.
Люди переглянулись. Королёва сказала:
— На вызове.
Лида-зоотехник посмотрела на Королёву и опустила глаза в тетрадку.
— Агронома тоже нет, — сказал Сычёв. — Лаптев на курсах в Красноярске до двадцать восьмого. Вы же сами подписывали, Иван Петрович.
Подписывал. Память отдала это без задержки: мальчишка-агроном, воронежский, приехал по распределению прошлым летом, в марте сам попросился на курсы.
— Хорошо, — сказал я. — Начнём. Каждый коротко по своему участку. Три вещи. Что есть сейчас. Чего не хватает до посевной. Сколько это в цифрах. Пётр Кузьмич, с вас.
Белых кашлянул.
— Техника к посевной в целом готова.
— В цифрах.
— Ну… процентов на восемьдесят.
— Восемьдесят процентов от чего?
Белых посмотрел на Сычёва. Сычёв смотрел в блокнот.
— От парка, — сказал Белых.
— Сколько тракторов на ходу?
— Так… — Белых начал загибать пальцы на здоровой руке. — К-700 два, но один с коробкой. Дэтэшек семь, из них… пять. «Беларусы»…
— Я вчера на мехдворе видел жатку от «Енисея». На земле, под снегом. Её кто должен был накрыть?
В кабинете стало тихо.
— Жатку к уборке, — сказал Белых. — Уборка в августе.
— В августе вы её поставите ржавую.
— Так её до нас ещё ржавую привезли, Иван Петрович.
Кто-то хмыкнул. Мохов, бригадир. Я посмотрел на него, и он перестал.
— К понедельнику, — сказал я Белых, — по каждой единице техники. Номер, что с ней, какая запчасть нужна, есть ли она. На одном листе. Жатку сегодня под навес.
Белых записал что-то на пачке «Беломора», потому что бумаги у него не было.
— Тамара Ивановна.
Королёва выпрямилась.
— Дойное стадо на второй ферме четыреста двенадцать голов. Сухостой шестьдесят. Телят…
Она сыпала цифрами, не заглядывая никуда. Отёлы, привесы, надой за вчера, сколько коров на лечении. Всё помнила наизусть. Лида-зоотехник писала за ней в тетрадку и не успевала.
— Корма?
— Сена на ферме до мая хватит. Силос в траншее кончается, недели на две.
— До какого числа мая?
— До пятнадцатого. Если растягивать, до двадцатого.
— А выгон когда?
— В июне. Если трава пойдёт. У нас не раньше.
Я записал в тетрадь. Потом повернулся к Розе Марковне.
— Роза Марковна. Сколько сена по бухгалтерии на остатке по второй ферме?
Роза Марковна открыла папку. Нашла лист. Надела очки, которые висели у неё на цепочке.
— По второй ферме на первое апреля остаток сена шестьсот сорок тонн.
Королёва повернулась к ней всем телом.
— Сколько?
— Шестьсот сорок.
— Какие шестьсот сорок, Роза Марковна? У меня в сарае двести от силы!
— У меня по накладным шестьсот сорок, Тамара Ивановна.
Они обе посмотрели на меня. Потом Королёва посмотрела на Хомутова. Хомутов смотрел в окно.
— Семён Семёнович, — сказал я. — Сено через вас идёт?
— Сено через меня не идёт, — сразу ответил Хомутов. — Сено через бригаду. Я только комбикорм.
— Комбикорм на складе есть?
— Нету.
— Совсем?
— Всё выдано. По накладным.
— Роза Марковна?
Роза Марковна перелистнула страницу.
— Комбикорма по складу на первое апреля числится сто двенадцать тонн.
Хомутов даже не повернулся.
— Это на бумаге, — сказал он. — А на складе нету. Выдано.
— Кому выдано?
— По накладным.
Мохов опять хмыкнул, но на этот раз в кулак.
Я закрыл тетрадь и посмотрел на всех по очереди. Девять человек. Каждый что-то знал. Королёва знала коров. Белых знал технику, но без цифр. Хомутов знал всё, но молчал. У Розы Марковны были цифры, но цифры жили своей жизнью, а сено и комбикорм своей.
У меня в холдинге за такую разницу в остатках финансовый директор к вечеру писал бы заявление.
Потом память отдала другое. Такой разговор в этом кабинете уже был. Прошлой весной. И позапрошлой. Иван Петрович сказал тогда: «Разберёмся после посевной». И не разобрался.
— Значит так, — сказал я. — Инвентаризация. Сено, силос, комбикорм, солярка, семена. К понедельнику. Сверка бухгалтерии с тем, что лежит на месте. Роза Марковна считает, Тамара Ивановна, Мохов и Хомутов показывают. Николай Ильич, вы общий контроль.
Сычёв поднял голову от блокнота.
— В апреле, Иван Петрович? Перед посевной?
— Перед посевной. После посевной поздно будет.
— Людей отрывать…
— Два дня. Потом у нас семена будут считаться, а не угадываться.
Сычёв подумал. Потом кивнул и написал в блокноте одно слово. Я не видел какое.
Роза Марковна сняла очки и посмотрела на меня. Долго. Потом снова надела.
— Иван Петрович, — сказала она. — Вы в прошлый раз, когда я про сено говорила, сказали: «Роза Марковна, бумажки ваши — это ваши бумажки».
— Говорил, — сказал я.
Она подождала.
— Бумажки ваши — это самое ценное, что у нас сейчас есть, — сказал я.
Роза Марковна ничего не ответила. Она закрыла папку. Но я видел, что она два раза провела рукой по обложке, будто разглаживала.
Парторг Лидия Павловна дождалась паузы и сказала про политинформацию. Потом Лида-зоотехник спросила про ветпрепараты. Потом Мохов спросил, будут ли в этом году давать на посевную горячее питание в поле или опять сухой паёк.
— Будут, — сказал я.
