Страница 6 из 7
Кулибин сделал ещё шаг.
— Ещё.
Они дошли до стены мастерской. Семёныч поставил Кулибина лицом к стене, велел положить руки на кирпич и медленно, очень медленно отводить таз назад. Потом вперёд. Потом повернуться, лечь спиной на жатку под навесом, согнуть ноги.
Кулибин лёг на жатку. Семёныч взял его за колени, начал качать, как маятник, влево и вправо. Негромко говорил: «Выдох. Выдох. Не держи. Не держи, говорю, спину».
Мы стояли и смотрели. Белых, Сычёв, трое мужиков, я.
Через десять минут Кулибин сел. Через двенадцать встал. Сам. Постоял, повертел плечами и пошёл к дэтэшке, чуть припадая на левую ногу.
— Коробку сегодня не таскать, — сказал ему в спину Семёныч. — Вообще ничего не таскать. Вечером в клуб ко мне придёшь.
— Некогда мне.
— Тогда в четверг опять ляжешь. Только уже на неделю.
Кулибин не ответил. Но и спорить больше не стал. Опустил капот, аккуратно, одной рукой.
Семёныч повернулся ко мне.
— Иван Петрович. Здравствуйте.
— Здравствуй. Сильно у него?
— Защемило. Пройдёт. Но будет повторяться, пока они коробки передач руками носят.
Он кивнул на кран-балку в открытых воротах мастерской.
— Её когда починят, у меня пациентов вдвое меньше станет.
Я посмотрел на кран-балку. Потом на Белых.
— Пётр Кузьмич. Кран-балка первой строкой в списке.
— Там редуктор, Иван Петрович. Редуктора нет.
— Первой строкой.
Белых записал на пачке «Беломора».
Семёныч надел куртку как следует и пошёл обратно к воротам. Я смотрел ему вслед.
Учитель физкультуры. Ставка, наверное, рублей сто сорок. За десять минут поставил на ноги единственного механика, который умеет заводить трактор пружиной от стиральной машины.
Я открыл тетрадь и записал: «Рябов В. С. — физрук. Спины. Узнать, что ещё умеет».
Дальше Сычёв повёз меня на заправку.
Заправка была на краю мехдвора: две ёмкости на бетонных опорах, колонка, будка. В будке сидела пожилая женщина в очках и вязала.
— Тоня, покажи председателю журнал, — сказал Сычёв.
Журнал был толстый, в клеёнчатой обложке. Тоня подала его мне через окошко. Страницы разлинованы от руки, почерк ровный. Дата, номер машины, фамилия, сколько литров, подпись.
Я листал март. Тракторы в марте почти не работали: подвоз кормов, расчистка снега. Два-три трактора в день.
А литров выходило много.
Я считать умел. Я этим сорок лет занимался. Семьсот литров в день на снег и корма у меня не складывались ни в какую сторону.
— Много в марте ушло, — сказал я.
— Мартовские снегопады, — сказал Сычёв спокойно. — Дороги к фермам чистили днём и ночью. И котельная в мастерской на дизтопливе.
— Котельная?
— Своя котельная. На солярке.
Про котельную память подтвердила: была. Кочегарка в пристройке. Жрала.
Я отдал журнал Тоне.
— Сколько сейчас в ёмкостях?
— Семнадцать тонн с чем-то, — сказала Тоня. — Вчера мерила.
— К посевной сколько надо?
— Это к Николаю Ильичу.
Сычёв посмотрел на часы.
— Иван Петрович, давайте на ферму, а то Королёва на дойку уйдёт.
Я закрыл тетрадь, в которой успел записать «март — 700 л/день?», и сел в «уазик».
Свинарник стоял за второй фермой, отдельно, на бугре. Запах начинался за двести метров.
Свинарь дядя Коля встретил нас в воротах, в резиновом фартуке и в шапке, сдвинутой на затылок. Про дядю Колю память сказала коротко: Николай Фомич, пятьдесят восемь лет, свинарь всю жизнь, не пьёт, но ленится.
Внутри было темно и сыро. Станки в два ряда. В станках свиньи. Свиньи были длинные, с торчащими хребтами. Когда мы вошли, они все разом подбежали к кормушкам и закричали.
Кормушки были пустые.
— Когда кормили? — спросил я.
— Утром, — сказал дядя Коля.
— Чем?
— Комбикормом. Запаренным. И отходы из столовой.
— Сколько комбикорма в день?
— По норме.
— По какой норме?
Дядя Коля посмотрел на Сычёва.
— По какой выписывают, — сказал он.
Я подошёл к одному станку. Свинья смотрела на меня снизу, маленькими злыми глазами, и тыкалась пятачком в пустое корыто. Я на своих фермах свиней не держал, но на Кубани у соседей по району были комплексы, и я знал, как выглядит свинья на откорме.
Эта свинья выглядела так, будто откармливали её не её.
— Сколько голов?
— Двести сорок.
— Какой привес?
— Ну… — Дядя Коля развёл руками. — Нормальный. Порода у нас такая. Сухая.
Сычёв стоял в воротах и не заходил. Отмахивался от запаха платком.
Я вспомнил скотника Гусева. Мешок себе. Мешок Хомутову. Два «туда». У Гусева дома шесть свиней. Интересно, какая у них порода.
— Николай Фомич, — сказал я. — В понедельник Роза Марковна будет считать комбикорм. Со склада и у вас. Сколько получили за месяц и сколько скормили.
— Так я ж по накладной.
— Вот и посчитаем по накладной.
Дядя Коля снял шапку и снова надел.
Птичник Сычёв хотел проехать мимо.
— Там смотреть нечего, Иван Петрович. Птичник как птичник.
— Раз как птичник, быстро посмотрим.
Птичник был длинный, низкий, с маленькими окнами под самой крышей. Окна были грязные. Внутри горели две лампочки на весь корпус. Куры сидели в клетках в полутьме и почти не шевелились.
Птичница Валентина Ивановна вышла к нам в синем халате. Лет шестидесяти, в очках, очень тихая.
— Сколько несушек?
— Четыре тысячи двести.
— Сколько яиц в день?
— Вчера тысяча семьсот.
Меньше половины. Меньше сорока процентов.
— Почему так мало?
Валентина Ивановна посмотрела на лампочки под потолком.
— Света нет, Иван Петрович. Лампочки перегорели. Я Хомутову заявку писала в феврале.
— И что Хомутов?
— Сказал, нету.
— А корм?
— Корм дают. Но тоже… — Она не договорила.
— Вентиляция?
— Вентилятор один работает. Второй сгорел.
Я прошёл по проходу между клетками. Куры провожали меня головами. Под ногами хрустела скорлупа и что-то ещё.
Курица несётся на свет. Это знает любой, у кого была бабушка в станице. Четырнадцать-шестнадцать часов света в сутки, и курица несётся. Восемь часов — и курица сидит.
Лампочка стоила копейки. Даже в восемьдесят восьмом году. Даже здесь.
— Сколько надо лампочек?
— Сорок. По проекту шестьдесят.
Я записал: «Птичник. 40 лампочек. Вентилятор. Свет 16 ч. Хомутов "нету"».
Сычёв смотрел, как я пишу.
— Иван Петрович, вы как ревизор, — сказал он весело. — Раньше вы в тетрадку не писали.
— Раньше я много чего не делал.
— Это да, — сказал Сычёв.
«Молокозавод» стоял рядом с фермой и оказался одноэтажным кирпичным зданием с двумя окнами. Внутри был сепаратор, ванна для охлаждения, маслобойка, столы из нержавейки. Пахло кислым молоком.
Заведующая Шура, в белом колпаке, сказала, что молоко с фермы идёт в основном в район, на молочный завод, по плану. А здесь делают сметану и немного масла для сельпо и для столовой.
