Елена Архипова
Бывшие. Я тебя не отпускал
Глава 1. Вика
Я ненавижу переговорные со стеклянными стенами.
Не потому, что нервничаю — хотя нервничаю, конечно. А потому, что это профессиональная халтура, за которую кто-то взял деньги. Стекло от пола до потолка, южная сторона, никакой диффузии.
К полудню здесь плюс двадцать девять и эффект аквариума: тебя видно всем, ты не видишь никого. Я бы повесила вертикальные ламели, увела свет вверх, и переговоры перестали бы напоминать допрос.
Я стою и мысленно переделываю чужой офис. Это мой способ не думать о том, что через шесть минут решится, будет у меня следующий год под завязку загружен одним шикарным проектом или нет.
— Виктория Александровна, начинайте, — обратилась ко мне директор по развитию.
Три человека сидят за длинным столом. Женщина слева и есть директор по развитию, Марина Сергеевна. Перед ней лежит планшет, в котором наверняка список кандидатов. У дамы взгляд человека, который сегодня уже видел четверых и посмотрит ещё шестерых.
Мужчина справа листает телефон под столом, думая, что этого не видно. Видно. И не только мне.
Третий, седой, смотрит на меня так, как смотрят на обои: вроде и в поле зрения, а вроде и мимо.
Я щёлкаю кликером. На экране проектора — холл отеля в Сочи, мой прошлогодний проект. Тёплый камень, латунь, подсветка и люстры, которые я правдами и неправдами выцарапывала у подрядчика три недели, потому что он упорно хотел поставить “как у всех”.
— Ключевое, что я хочу показать, — говорю я, — это не картинка. Картинку вам нарисует любой. Ключевое вот здесь.
Щелчок.
— Это вид другого объекта до реновации и после. Плюс двадцать два процента в низкий сезон. Не потому, что стало красиво, а потому, что мы убрали ресепшен от входа и поставили кофейню. Человек, который зашёл погреться, задерживается в среднем на одиннадцать минут. Одиннадцать минут — это триста рублей чека и вероятность, что он вернётся.
Мужчина справа убирает телефон.
Есть контакт.
— Свежо, — говорит Марина Сергеевна, и я слышу в её голосе интонацию, за которой всегда идёт “но”. — Но скажите честно. У вас восемнадцать проектов и ни одной сети. Мы говорим о девяти объектах в пяти городах. Вы не потянете.
Вот. Вот оно. Я знала, что спросят, я готовила ответ два вечера, я оттачивала его перед зеркалом до блеска.
— Не потяну, — соглашаюсь я.
Седой поднимает голову. Впервые за двенадцать минут.
Есть второй контакт.
— В одиночку — не потяну, — продолжаю я. — Поэтому в смете, которую вы получили, заложены два подрядных бюро на авторский надзор, и оба они со мной работают четвертый год. Я не буду сидеть в Екатеринбурге и рисовать розетки. Я буду держать концепцию. Девять отелей — это не девять проектов, это один проект в девяти вариантах.
Все трое кивают, соглашаясь.
— И вот тут, — снова щелчок, — модульная система. Общая ДНК, локальная адаптация. Сочи — море, Казань — камень, Тюмень — дерево. Гость должен узнавать ваш бренд с порога и при этом понимать, в каком он городе.
В переговорной наступает тишина. Хорошая тишина, заинтересованная, я такую знаю.
— Логично, — говорит седой, и в эту секунду открывается дверь.
Я оборачиваюсь просто по инерции, потому что все оборачиваются.
Кликер выскальзывает из моих пальцев и глухо падает на ковролин. Просто раз, и у моей туфли лежит черная пластиковая штука, но я даже не смотрю на нее.
Я смотрю на двери переговорной, в которых появляется Максим Черников.
Пять лет. Я не видела его пять лет.
А теперь он стоит в дверях, и первое, что я отмечаю из-за своей идиотской автоматической профдеформации — это костюм.
Тёмно-серый, шерсть с шёлком, подогнан по фигуре. Такой не покупают. Такой шьют. Задорого.
Второе, что я отмечаю: седина на висках. Её не было.
Третье, и самое интересное: он не удивлён.
— Простите за опоздание, — говорит он спокойно. — Пробки.
Голос ниже, чем я помнила. Или я помнила неправильно. Пять лет — большой срок, память успевает переписать всё, даже голос. Особенно голос.
Марина Сергеевна подскакивает так, что планшет чуть не падает со стола.
— Максим Олегович!
— Решил посмотреть лично.
Он проходит к креслу во главе стола, не торопясь, отодвигает его, садится очень уж по-хозяйски и только после этого смотрит на меня.
Смотри, Максим Олегович. Смотри, сколько хочешь.
Я наклоняюсь, поднимаю кликер, выпрямляюсь. Спина прямая. Так, будто я его уронила, потому что руки скользкие, а не потому, что мир только что дал крен на сорок градусов.
— Виктория Соколова, — представляет меня Марина Сергеевна. — Дизайнер интерьеров, своё бюро. Мы рассматриваем её кандидатуру.
— Вик-то-ри-я, — повторяет он медленно, по слогам, как будто впервые слышит это имя, и оно ему нравится.
Сволочь.
Он встает и протягивает мне руку через стол.
Это неправильно, так не делают. Владелец холдинга не здоровается за руку с подрядчиком на конкурсе. На конкурсе он кивает и садится. Марина Сергеевна моргает, а седой чуть заметно поднимает бровь.
А я смотрю на его ладонь и вспоминаю, как эти пальцы застегивали мне молнию на спине, когда я опаздывала. Как он всегда путался, защемлял ткань и ругался, а я смеялась.
Мой мозг говорит мне: “Не смей! Не надо”, а рука протягивается сама. Предательница.
Его ладонь теплая и сухая. Рукопожатие крепкое, короткое, деловое, но ровно на две секунды дольше, чем нужно.
Две секунды. Ничего. Никто за столом не заметит.
Я заметила. Я убираю руку первой.
— Продолжайте, — говорит он, садясь. — На чём вы остановились?
— На модульной системе, — отвечаю я, и мой голос звучит ровно. Я слышу его со стороны и не узнаю, до того он ровный. — Девять объектов, единая ДНК бренда.
— Единая ДНК, — повторяет он. — Интересная формулировка. А что вы делаете, когда заказчик говорит: ”Мне не нравится, переделайте”?
— Спрашиваю, что именно ему не нравится.
— А если он не может внятно объяснить?
— Тогда показываю три варианта. Один — то, что он попросил. Второй — то, что я считаю правильным. Третий — компромисс.
— И что он выбирает?
— Как правило третий.
— А вы хотели, чтобы второй, — он не спрашивает, он констатирует.
— Я хотела, чтобы он остался доволен и через год, а не сиюминутно. Это разные вещи, Максим Олегович.
Он долго смотрит на меня, и я вдруг понимаю, что за столом стало очень тихо, и что Марина Сергеевна переводит взгляд с него на меня и обратно.
— Логично, — говорит он наконец. Точно так же, как сказал седой десять минут назад. Точно с той же интонацией.
И я вдруг с ледяной ясностью соображаю: он тоже это слышал. Он стоял за дверью. Не знаю, сколько, но стоял.
Дальше я листаю слайды на автопилоте. Рестораны, квартиры, частный дом в Сысерти, которым я горжусь больше всего. Обычно на этом месте я загораюсь — это мой лучший объект, я про него могу говорить сорок минут, и мне будет мало.
Сегодня я перечисляю квадратные метры, потому что он не смотрит на экран, он смотрит на меня.
И пока я говорю про инсоляцию и зонирование, где-то на заднем плане, отдельным окном, память услужливо открывает не тот файл.
Февраль. Пять лет назад. Моя однушка на Сортировке, где вместо рабочего стола стоит кухонный, и я сижу за ним с ноутбуком по ночам, а он приходит в одиннадцать и говорит: “Опять?”
У нас дата — полгода вместе. Я сделала пасту с креветками, потому что он их любил. А он приволок белые розы, целую охапку, двадцать пять штук, в феврале, — потому что я однажды обмолвилась, что люблю белые.
Мы ели, сидя на полу, потому что стол был занят ноутбуком, и он сказал: “Вика, слушай. Ты вообще понимаешь, что со мной сделала?”
Я спросила: “Что?”
Он ответил: “Сам не знаю. Но теперь без тебя не могу”.
А через одиннадцать дней он стоял в дверях в куртке, не разуваясь, и говорил:
— Это ошибка. Нам не по пути. Не звони мне.
И ушёл.
Я не звонила. Я держалась за гордость, за обиду и за край ванны, когда рыдала под душем, потому что больше держаться было не за что.
Первые три недели я ждала, потом ждать стало бесполезно. Потом стало пусто в груди, потому что там поселилась дыра.
А те розы, кстати, стояли три недели. Белые вообще живучие.
— Впечатляюще, — говорит Максим, ледяным тоном, возвращая меня в реальность. — Спасибо, Виктория. Мы с вами свяжемся.
Всё. Я закрываю ноутбук, отсоединяю кабель, сматываю его аккуратно, чтобы занять руки, — это хорошо, когда руки заняты. Киваю Марине Сергеевне, говорю что-то вежливое седому и иду к двери.
“Не оборачивайся. Не оборачивайся. Не оборачивайся!”
Пять шагов. Три. Ручка двери под моей ладонью.
— Виктория, — слышу его голос и оборачиваюсь.
Он стоит у окна, руки в карманах брюк, пиджак расстегнут, демонстрируя всем шикарную сорочку и плоский, без намека на живот, корпус.
— Вы отлично выглядите, — говорит он.
И это не комплимент. Это щуп. Он проверяет, что осталось: обломки, пепел или несущие конструкции.
— Спасибо, — отвечаю я и выхожу из переговорной.
До лифта ровно двадцать два шага. Я знаю, потому что считаю их, чтобы не сорваться на бег.
В холле перед лифтами пусто. Я останавливаюсь, упираюсь лбом в холодную стену возле лифта и стою так несколько секунд.
Потом выпрямляюсь, и в зеркале лифтовой двери на меня смотрит женщина в тёмно-синем костюме. Волосы собраны в аккуратную прическу. Помада на месте, губы плотно сжаты, взгляд холодный.
Совершенно нормальная, собранная взрослая женщина тридцати двух лет, у которой своё бюро, восемнадцать проектов и ни одного долга.
— Ты справилась, — говорю я ей.
Она молчит, у неё дергается веко, и в этот момент телефон вибрирует в кармане пиджака входящими сообщениями.
На экране высвечивается имя моей подруги.
Ленка: “НУ???”
Ленка: “Вик?”
Ленка: “Вика, я тут сижу на совещании и умираю!”
Ленка: “ВИКА!!!”
