Я печатаю: “Пока не знаю”.
И это правда. К тому же я и правда не знаю, чего хочу больше — чтобы взяли или чтобы нет.
Не помню, как добираюсь до дома.
Вхожу в квартиру и первым делом снимаю туфли и ставлю их ровно, носками к стене. Потом иду на кухню и достаю из шкафа бутылку вина, которую мне подарил заказчик полтора года назад со словами: “Откроете, когда будет повод”.
Повода нет, но есть подходящее настроение. Тоже сойдёт.
Моя квартира — это студия в сорок два метра, которые я обставляла сама, по миллиметру. Светлые стены, на полу светлый дуб, на окнах плотные шторы в цвет столешницы на кухне. На подоконнике три горшка с цветами, которые непонятно как выжили.
Здесь всё моё. Здесь даже Ленка знает, что зелёную кружку брать нельзя.
Максим здесь никогда не был. Максим вообще не знает, что у меня есть эта квартира. Не знает, что я три года выплачивала первый взнос. Не знает, как я пахала сутками, чтобы его отдать.
Он ничего про меня не знает.
— И не узнает, — говорю я вслух и делаю глоток вина.
В замке поворачивается ключ. Ленка! У неё есть ключи от моей квартиры. Я сама их дала три года назад, в минуту слабости, и с тех пор иногда об этом жалею. Как, например, сейчас.
— Соколова, — говорит она с порога, — у тебя лицо человека, которому отказали в кредите и заодно сообщили, что кот умер.
Она скидывает лодочки, лезет на полку за своими тапками — да, у неё тут тапки, потому что ходить дома в уличной обуви это варварство, а босиком в марте это ангина, и плюхается рядом со мной на диван. Забирает бокал и делает большой глоток.
— Лен, это моё вино.
— Вик, не занудствуй! Рассказывай.
— Там был он.
— Кто “он”?
— Максим.
Ленка медленно наклоняется к журнальному столику и так же медленно опускает бокал на его стеклянную поверхность. Делает это очень аккуратно. Как сапёр.
— Твой Максим? — уточняет. — Черников? Тот самый Черников?
— Он не мой.
— Вик.
— Он не мой, — повторяю я. — Но да, тот самый.
Ленка откидывается на спинку, запрокидывает голову и произносит в потолок фразу, которую я здесь приводить не буду, потому что она юрист, и потому что я её уважаю.
— Так, — говорит она, садясь прямо. — Излагай по порядку. Что он там делал?
— Он владелец. «Аквилон» — его холдинг. Он сидел во главе стола и слушал, как я рассказываю про инсоляцию.
— Та-а-ак. И?
— И протянул мне руку.
— В смысле?
— В прямом. Поздоровался за руку. Со мной. На конкурсе.
Ленка морщится.
— Вик, это, вообще-то, не принято.
— Я в курсе, что не принято.
— Нет, ты не поняла! — она подбирается. — Я на таких сидела сто раз. Владелец не здоровается с подрядчиком за руку, потому что это сразу задает личный формат. Он этим показывает всем в комнате, что ты не в равных ролях с остальными претендентами. Он что, тебя обозначил?
Я молчу. Мне это в голову не приходило. И теперь, когда Ленка это сказала, лучше не стало.
— Ладно, — Ленка кивает. — Плохие новости: он тебя не забыл. Хорошие новости: ты его тоже. Отвратительные новости: ты сейчас начнёшь мне доказывать, что забыла.
— Я его забыла.
— Ага, — она смотрит на часы, — четыре секунды. Медленно, Соколова, я ставила на две.
Я смеюсь, получается хрипло.
— Лен, я не возьму этот проект.
— Почему?
— Потому что это девять отелей, это год плотной работы, это значит — видеть его регулярно.
— Это значит, — спокойно возражает Ленка, — федеральный уровень, портфолио, которое тебе откроет всё, и деньги, которых ты за три года не заработала. — Она поворачивается ко мне и подводит итог: — Вик, ты не злишься. Ты боишься.
— Спасибо, а то я была не в курсе!
— Тогда слушай сюда. Если они позвонят — ты пришлешь мне их договор. До подписания! Не после! Ты меня поняла?
— Лен...
— Виктория Александровна, — говорит она тем голосом, которым, я подозреваю, разговаривает со своими контрагентами, и после которого те обычно соглашаются. — Такие холдинги пишут договоры на сто двадцать страниц. И на сто восьмой там всегда лежит что-нибудь весёлое. Пришли мне его, Вик, я посмотрю за вечер.
— Хорошо, — сдаюсь я.
— Не “хорошо”, а пообещай!
— Обещаю.
— Вот! Так-то лучше! — она снова забирает бокал. — А потом я приду с вином и с битой.
— У тебя нет биты.
— У меня есть клюшка племянника и очень плохое настроение. Работает так же.
Я смеюсь — подруга всегда умела меня рассмешить. И в этот момент звонит мой телефон, а на экране высвечивается незнакомый номер.
Мы обе смотрим на экран, и Ленка кивает:
— Бери.
Я послушно снимаю трубку:
— Да?
— Виктория Александровна? — женский голос, сухой и абсолютно безэмоциональный, как у робота. — Холдинг “Аквилон”. Поздравляем, ваша заявка одобрена. Договор готов к подписанию, ждём вас завтра в десять.
Я молчу.
— Виктория Александровна, вы слышите?
— Да, — говорю я. — Слышу. Буду.
Я кладу трубку и смотрю на Ленку.
— Ну?!
— Взяли.
— Господи! Вик, это же… — она осекается, потому что смотрит на моё лицо. — Вик, — говорит она уже другим тоном. — Ты чего?
А я думаю о том, что конкурс шёл третий день, и по регламенту финальное решение должны были объявить через неделю. Через неделю! Не сегодня!
Я стояла там сегодня в одиннадцать сорок. Сейчас — двадцать минут восьмого. Они посмотрели ещё нескольких за семь часов и приняли решение?
Или не смотрели, и тогда выходит, что решение было принято до того, как я вошла в эту переговорную.
— Ничего, — говорю я. — Всё отлично.
И тянусь за бутылкой.
Глава 2. Максим
Список кандидатов мне принесли двадцать первого февраля.
Двенадцать бюро, шорт-лист, сводная таблица, всё как положено. Марина Сергеевна отработала честно — отобрала по объёму, по срокам, по цене. Строка номер семь: «Соколова В. А., ИП, Екатеринбург, 18 реализованных объектов».
Я сидел и смотрел на эту строку минут десять. Потом вызвал Марину Сергеевну и сказал, что конкурс буду смотреть лично.
Онаудивилась. У меня девять объектов в пяти городах и триста сорок человек в штате, я не смотрю конкурсы на дизайн. Я смотрю финмодели.
— Хорошо, Максим Олегович, — сказала она. — Назначить на конец марта?
— Назначайте.
Три недели.
Я не считал часы. Я взрослый мужик, мне сорок один, я не подросток, который зачеркивает в календаре дни до свидания.
Я просто знал, сколько часов осталось. В любое время суток знал, даже проснувшись ночью.
В день конкурса я приехал за сорок минут до начала. Поднялся на свой этаж, зашёл в кабинет, снял пальто, выпил кофе, постоял у окна, глядя на город внизу. Потом спустился обратно на седьмой и встал в коридоре у переговорной.
Стеклянная стена там с плёнкой — снаружи ничего не видно, только силуэты. Зато слышно.
Я стоял и слушал её голос.
Она говорила про загрузку в низкий сезон и про одиннадцать минут. Я не понимал половины — не моя специальность, у меня для этого есть специалисты, — но я слышал, как она ускоряется на третьем предложении.
Она всегда так делала, когда нервничала: разгонялась, а потом ловила себя и брала паузу на вдох.
Пять лет назад она так защищала диплом. Так говорила мне: “Я тебя люблю” — первый раз, скороговоркой, на кухне, стоя спиной ко мне, у плиты, чтобы я не видел её лица.
И тут Марина Сергеевна задала ей вопрос про сеть.
“Вы не потянете”.
Я стоял за дверью и сжал кулаки. Потому что я знал этот вопрос, я сам его в скрипт и вписал, чтобы проверить всех кандидатов на вменяемость.
И я точно знал, что сейчас будет: она начнёт оправдываться. Она всегда оправдывалась. Она была самым талантливым человеком из всех, кого я встречал, и извинялась за то, что берёт деньги за работу. Но она неожиданно сказала:
— Не потяну.
Я на секунду перестал дышать. Че-го??
А потом она разложила им всё по полочкам за полторы минуты, спокойно и по делу. И Аркадий Львович, человек, который за двадцать лет в отрасли не похвалил вслух вообще никого, сказал, одобряя: “Логично”.
Я стоял в коридоре с идиотским выражением на лице и думал: “Господи, кем же ты без меня стала, Вика?”
И вот на этой мысли я открыл дверь.
Она стояла у экрана.
Тёмно-синий костюм, волосы собраны в строгую прическу, а на губах яркая помада, которую она называла “боевой раскраской” и красила ею губы перед каждой встречей, где надо было держать лицо.
Значит, до сих пор боится презентаций, значит, что-то осталось от неё, от прежней.
Она посмотрела на меня и уронила кликер.
