Такого жара мы, деревянные, не знаем. Не умеем жить горячей жизнью настоящих горячих людей. Многое умеем, почти всё умеем – а этого не умеем.
Написал старшим сообщение, обоим – одно и то же: “Встретил, поселил, пока всё нормально”.
Представил, чем они сейчас занимаются. Авраамий, вероятно, наглаживает брюки и рубаху, вид глубокомысленный. Вполглаза смотрит телевизор – старшее поколение не умеет жить без телевизора. А телевизор в его избе стоит так, чтобы прохожим было видно через окно, для создания иллюзии: вот в доме обретается обычный человек, в его жилье горит голубой экран. Таков наш конспиративный приём, один из множества. На самом деле Авраамий прожил без телевизора три с половиной столетия и нормально обходился. Отними у него телевизор – ничего с ним не будет.
А что Анна? Она оттирает полы в избе, как привыкла, речным песком. Изба и так дочиста отмыта, однако по случаю скорого прибытия важной гостьи внеплановая уборка неизбежна, обязательна. Вчера я сделал так же.
Там, где мы живём, всё доведено до идеального блеска. Истуканы не спят, у них много времени, гораздо больше, чем у настоящих людей. Всегда можно изыскать час-другой, чтоб упорядочить доступный кусок реальности. Не так ли сказано и в священной книге: “Кто соблюдает себя в чистоте, тот будет сосудом ценным, освящённым, полезным хозяину дома, готовым для всякого доброго дела”.
А то, что я сосуд ценный, для меня очевидно. Правда, неясно, насколько ценный.
Привёл в порядок кухню, стараясь не шуметь.
Чтобы выехать из Москвы на шестичасовом поезде, художница Георгия Ворошилова, или Гера – так она просила себя называть, сегодня проснулась в четыре часа утра. Живые люди, особенно молодые женщины, в такую рань вставать не любят. Это я отлично знаю, хоть и деревянный. Теперь гостья будет спать до обеда или дольше. Точнее, “досыпать”, – так они говорят.
А я поехал дальше: день сегодня сложный. Заболел друг, надо было помочь.
Снова, второй раз за утро, завожу свою вездеходку; отверзаю ворота, звенящие на морозе; выезжаю; колёсные шипы сурово хрустят по серому льду.
На столе оставил записку, составленную, как мне кажется, в деловом и одновременно богемном московском стиле: “Вернусь к 14:00. Ещё раз – добро пожаловать в Спрятанный город! Welcome! Enjoy! Иван”.
На чужих языках я не говорю, но знаю некоторые английские слова – они сами собой выучились по текстам старых хиппанских песен.
Я уверен, что московская пришелица свободно владеет английским, иначе какая же она модная?
2
Я так и не смог привыкнуть к тому, что живые люди всё время чем-нибудь болеют. Сам факт ужасной уязвимости их тел, проницаемых для всякого вируса или микроба, понять нетрудно. Гораздо сложнее научиться жалеть.
Жалко их очень. Они беззащитны перед недугами.
Своих сородичей, деревянных, я никогда не жалел, хотя, если разобраться, живётся нашему брату много труднее. Мы нелегалы, мы вынуждены действовать с оглядкой. Живые не знают, что это такое.
Но когда живой, твой товарищ, к тому же девушка, падает с температурой, начинает кашлять – невыносимо жалко его.
При себе я имел два списка; с одним забежал в аптеку, набрал таблеток и микстур; второй отоварил в обычном магазине: имбирь, лимон и минеральная вода.
С двумя пакетами спасительных снадобий вошёл в квартиру.
Урма поблагодарила хриплым насморочным баритоном.
– Извини, – сказала, – напрягла тебя, надо было маму попросить.
Я промолчал. Мы уже это обсуждали. Если человеку двадцать восемь лет, ему лучше ни о чём не просить маму, надо уметь обходиться без мамы. Для побед над неурядицами нужны друзья. Не надо беспокоить маму, у мамы и так жизнь нелёгкая.
А друг – всегда подскочит и протянет руку помощи.
А что рука излишне твёрдая, деревянная – так про это никто не знает.
Сели на кухне, я на привычный свой стул; на плите исходил паром огромный чайник, окна запотели. Сырой горячий чад не был полезен моему деревянному телу, но я об этом не думал. Ничего с ним не будет, с моим телом.
Тёмно-каштановые густые волосы Урма свернула узлом на затылке, открыв полностью широкое лицо, прихваченное лихорадочным румянцем; полные губы большого рта обметало сизоватыми трещинками, глаза поблёскивали: человек был нездоров.
– Ну и чего? – спросила она, размешивая в чашке кипяток и мёд. – Как там твоя московская звезда?
– Да вроде нормально всё, – ответил я. – Выздоравливай, и я вас познакомлю.
– Не, – сказала Урма лёгким тоном, – не хочу я с ней знакомиться. Может, потом как-нибудь.
– Потом она уедет, – сказал я. – Вроде бы изначально договаривались на три дня, но брат хочет, чтоб она пробыла неделю.
Урма села напротив.
– Что-то тут не то, – сказала она. – Как-то всё это немного странно. Модная, молодая, интересная, занимается древнерусской сакральной пластикой. Я же её погуглила, эту Георгию Ворошилову. У неё пять персональных выставок. А в Ростове Великом никогда не была. И вот приехала – но всего на три дня. Что такое три дня? Кругом-бегом, туда сходил, здесь погулял, и обратно в Москву… Это несерьёзно.
Я вздохнул и ответил:
– Вообще – не хочу в это влезать, даже краем локтя. Я местный, великоростовский. Ко мне приехала чужая, московская. Она не в теме. Мне велели ей всё показать. Но показать надо не только места, но и людей. Я сразу подумал про тебя. Ты искусствовед, она художник. Давай я вас сведу?
Урма несколько раз отхлебнула из горячей чашки.
По мокрым окнам стекала вода.
У нас в Ростове количество искусствоведов на квадратный метр территории всегда зашкаливало, учитывая три музея, четыре монастыря, десяток древнейших домонгольских храмов, сонм святых местночтимых и во всей земле российской просиявших, а также мастерские финифти.
– Не, – повторила Урма, легко удерживая простецкий бытовой регистр, на какой способны только самые лютые искусствоведы. – Я ростовский человек с двумя дипломами и без работы. Что я могу сказать звезде модной живописи? Выразить восхищение? Пристроиться снизу? Записаться к ней в друзья в социальных сетях? Как всё это должно выглядеть?
– А ты расскажи про свою бабушку, – предложил я. – Это будет круто, интересно.
Урма чуть подобралась, взгляд стал отчуждённым, прохладным.
– Про мою бабку, – ответила она, – знает только моя семья и ещё – ты. Потому что мы с тобой товарищи. Развлекать чужих людей рассказами про бабку я не собираюсь. Это семейная тема, частная жизнь, она чужих не касается. Знает мама, знает родня, знаешь ты; вот и достаточно. Молчи про это, прошу тебя.
– Ладно, – сказал я. – Постараюсь.
От Урмы в мою сторону надвинулось колючее, сильное, как будто озёрной водой плеснули в лицо. Я знал, как это бывает, я привык. Сила надавила, мягко обволокла, пригрозила – и пропала.
– Не “постараюсь”, – сказала она и добавила твёрдо: – А молчи. Не трогай мою бабку, она умерла давно, и я её тоже не трогаю. У Кастанеды прямо написано: никогда никому ничего про себя не рассказывай. Вот и я не буду. Понял?
– Да, – сказал я. – Понял, буду молчать.
Урма закашлялась трудно.
– Жаль, – сказал я. – Расчёт был на то, что вы познакомитесь. Общее дело делаете…
– Не общее, – ответила Урма. – Я в Москве жила, художников много видела. Люди искусства – все эгоисты. Но они эгоисты не пошлые, не в мещанском смысле, они эгоисты, потому что вынуждены обслуживать свой дар. Ты пообщайся побольше с этой московской птицей – ты поймёшь. А моё дело – предупредить. Москвичи – люди интересные, конечно… Но ты многого от них не жди. Они сюда приезжают, что-то делают… Но всё, что сделают, они заберут с собой, ничего не оставят. Понимаешь?
– Понимаю, – сказал я и встал. – Но настрой твой мне чего-то не нравится. Какой-то он враждебный.
Урма проводила меня до двери.
– Не враждебный, – поправила. – Настрой – свой, наш, ростовский. Давай обнимемся. Я, может, заразная, но к тебе вроде ничего не пристаёт. Спасибо тебе за помощь. Через два дня буду в норме.
От неё пахло живым, чуть солёным, и шершавое опасное облако снова окутало меня, надвинулось и ушло.
Спускался вниз на лифте с её пятого этажа с дурной головой.
Завёл тачку, музыку врубил, гитару Роберта Планта. Но почему-то не пошёл Роберт Плант, выключил.
Полегчало через несколько минут, когда колокол на кремлёвской звоннице ударил к обедне. Бронзовый медленный удар такой, что и внутри машины слышно. Звук, идущий сразу со всех сторон, из-под земли, с неба, а главное – изнутри тебя тоже, изнутри других, идущих по тротуарам, закутанных в шубы, как будто колокол – везде, висит на звоннице – и одновременно в каждом человеке.
Конечно, она права, подумал я, успокоившись. Тут даже и спорить не о чем. Гости приезжают и уезжают, а мы остаёмся. И наши тайны, всякие-разные, тоже остаются с нами. У меня своя тайна, у подруги своя, а вокруг город, он соткан из тайн – их не разгадать ни за три дня, ни за неделю. Я тут всю жизнь живу и то не всё разгадал.
3
Вернулся – в доме пахло свежим кофе. Гостья сидела на кухне и ела, стол был уставлен тарелками – совершенно освоилась, то есть. Даже свечу зажгла для уюта. Посмотрела на меня, улыбнулась с набитым ртом, глаза чуть блестели.
– У нас же ресторан запланирован, – сказал я.
– Обойдусь, – ответила Ворошилова.
– Тогда вечером.
Почувствовал некоторое смятение. Вдруг обнаружил, что количество молодых приятных женщин в моей орбите увеличилось ровно вдвое: к местной, ростовской, добавилась приезжая, московская. Необычное ощущение, внутри него хотелось побыть подольше. Всё-таки надо их познакомить, подумал я. Как-нибудь потом. А пока – действую по плану.
Объявил Ворошиловой, что она едет знакомиться с моими старшими: оба готовы и ждут с нетерпением.
– Они классные, – сказал я искренне. – Они тебе понравятся.
Ворошилова прихватила с собой рюкзачок (что в нём, я не спросил), и мы выдвинулись по морозу, не желающему отступать.
До села Вепрева Пустынь недалеко, но дорога неважнецкая даже летом, а зимой тем более, и пока я тянул по заметённой снегом колее на второй передаче – всё рассказал.
Нас всего трое в общине. Кроме меня – старшина Авраамий, от изначальника Авраамия Ростовского, особо чтимого святого Ростовской земли, и Анна, от изначальницы святой благоверной Анны Дмитриевны Кашинской, княжны Ростовской, княгини Тверской. Оба изначальника при жизни испытали много всего, можно даже кино про них снять, только никто не будет снимать такое кино и смотреть тоже – слишком страшно получится. Оба – Авраамий и Анна – восстали давно и относятся к первому, самому авторитетному поколению деревянного народа.
– Наверное, – сказал я, – тебе будет проще относиться к нам как к обыкновенной семье. Отец, мать и сын. Почему я об этом говорю – потому что заранее подумал, как ты нас увидишь со стороны… Хотя формально они мне не родители. Авраамий – старший брат, Анна – старшая сестра. Но они мне как родители, они меня подняли и всему научили. Их возраст считать бесполезно, запутаешься. Круглым счётом в живом состоянии они пребывают триста с лишним лет и всё время живут тут, в Ростове.
– Мне рассказывали, – ответила Ворошилова. – Никола Можайский рассказывал.
– А, да. Ты же знакома с Можайским. – Я помолчал, решился и спросил: – А какой он? Никола Можайский?
– Разный, – сказала Ворошилова, тоже сделав некоторую паузу. – По-другому не объяснить. Какие вы все? Разные. Непонятные. Деревянные – и живые. К этому нельзя привыкнуть. По крайней мере, я не смогла. Вот разговариваешь, как сейчас с тобой, – и забываешь… Вроде обыкновенный человек… А потом вдруг слышишь, как у него спина скрипит… Или видишь, что он не ест и не пьёт и не мёрзнет на холоде…
– Ах ты! – вскричал я с досадой. – Ты же мёрзнешь!
– Есть немного.
Я поспешил включить отопитель на полную мощность.
– Мне попадёт, – сказал. – Если ты будешь хоть немного недовольна, мне круто прилетит.
– От старших?
– Ну а от кого.
– Так я им не скажу.
– А они поймут. Их нельзя обмануть. И, кстати, пока ты тут у нас живёшь, не вздумай тратить свои деньги. Весь твой отдых – за наш счёт. Еда, сувениры, всё такое… Если Авраамий узнает, что ты свои потратила, – мне прилетит. А от Анны прилетит в три раза больше. Анну лучше не раздражать…
Вепрева Пустынь утопала в голубых сугробах; избы торчали, как корки чёрного хлеба, брошенные в миску с молоком. Я двигался по глубокому следу того, кто проехал тут незадолго до меня; я знал кто.
Остановился перед сплошным забором. Калитка не заперта: нас ждали. Открыл ворота.
Ворота у Анны особые: не на стальных петлях, а на резиновых, вырезанных из старых автомобильных покрышек, – конструкция полувековой давности. Створки тяжёлые и всегда перекошены: чтоб открыть, надо каждую сначала подать вверх, потом оттаскивать. Обычный живой не справится – только если очень сильный. Придумано специально. Нечего тут делать обычным живым, только нашим, истуканам.
Зато за воротами почти весь двор расчищен, и тропа к дому. И проезд в дальний угол двора тоже свободен – там наша дровница, там хранится наш товар.
Скоро снова поедем на работу и товара станет больше.
Здесь же, у дома, стыл на морозе облезлый грузовик с тупой мордой, ГАЗ–66, прозванный в народе “шишига”. Старый, как всё вокруг, но всегда исправный. Для нашего бизнеса лучше машины нет. Когда мы прошли мимо, от кабины повеяло остатками тепла и запахом масла: Авраамий, значит, прибыл совсем недавно.
Я без стука открыл скрипучую дверь; в тесных, промороженных сенях поторопился веником сбить снег с обуви и себе, и гостье.
В доме натоплено, Анна постаралась. И даже горит электричество, чего, на моей памяти, давно не случалось. Обычно Анна даже свечей не жгла, экономила.
И пахло свежим хлебом, несильно, однако заметно.
Огромная кошка, чёрная как уголь, бесшумно подбежала под ноги Ворошиловой, вертикально задрав сильный хвост.
Они встали навстречу нам, мои старшие. Оба торжественные, кажется, ещё более деревянные, чем обычно. У обоих светились глаза; я знал этот свет – его, вероятно, видят только свои, деревянные, а живые не видят, или видят, но по-своему.
Сбоку от центра комнаты, ближе к печке, стоял накрытый стол, скатерть белоснежная. Электрический чайник меня удивил; где взяли такой чайник? Впрочем, понятно где: купили новый в магазине, может, вчера. Ради важного дела можно и чайник купить.
– Милости просим, гостья дорогая, – сказала Анна.
Под её взглядом я перекрестился на образа. Ворошилова не стала.
– Здравствуйте, – сказала она вежливо.
Авраамий двинулся к ней, немного сутулясь и поправляя левой ладонью пуговицу чёрного выцветшего пиджака. Вся его одежда, даже клетчатая рубаха и галстук (траурной полоски, коричневый с чёрным), давно вышла из моды, может, лет уже как пятьдесят.
Волосы он тщательно расчесал на прямой пробор, а бороду умастил одеколоном, чтобы перебить запах дёгтя. Впрочем, безуспешно.
Брюки с наглаженной кое-как стрелкой он заправил в огромные, по колено, валенки, самокатанные, подшитые свиной кожей на крепчайшей крученой льняной дратве.
Валенки были колоссальны. Сначала двигался сам Авраамий, а уже потом – его валенки.
Я посмотрел и загрустил: мой любимый старший брат выглядел натуральной деревенщиной.
