— Просто ты пока не готова жить тут. Потому и экскурсии сегодня не будет.
— В смысле? Ты привез меня в мой будущий дом и отказываешься его показывать?
Даниял так близко, что я чувствую его дыхание на своей макушке. Он дышит тяжело и глубоко.
— Мы здесь для другого… Помнишь? Правила не изменились. Никаких рук. Никаких неприличных в твоем понимании действий… Только разговор…
— Зачем я тогда… в таком виде… — нерешительно висну я, на что он снова усмехается.
— Пойдем, Тома, покажу тебе свой кабинет.
Мы проходим вглубь дома, минуя шикарную гостиную, которую я хочу рассматривать снова и снова. Там, черт возьми, даже картины любимых или приглянувшихся мне художников. И он сейчас не дает мне права это рассмотреть!
Заходим в просторную комнату. Кабинет. Шикарный. В стиле тех, что у итальянских мафиози… И снова почему-то мысли о Тинто Брассе…
Демон проходит к бару, оставляя меня в нерешительности топтаться на входе. Открывает коньяк и наливает нам два бокала.
Подходит к своему широкому дубовому столу, садится и небрежно кивает мне, мол, подойди…
Каблуки неровно отстукивают по паркету. В этом закрытом пространстве я совсем себе не принадлежу и совсем лишилась последней решительности.
Когда ровняюсь с ним, он ниже. Сидит и смотрит на меня снизу вверх, но в этом взгляде только превосходство, контроль и… одобрение. Ему нравится, что он видит…
Его рука тянется к застежке на шубе. Он открывает ее, она летит вниз…
Я тяжело и порывисто дышу. Потому что он впервые видит меня вот такой откровенно обнаженной.
Не переживай, Тома. Держи лицо. Представь, что ты в купальнике… Все в принципе прикрыто…
Прикрыто, мать его… Как он смотрит. Как жжет мое кружево глазами!
Дыхания почти не хватает, когда он ловко подхватывает меня под ягодицы и усаживает перед собой на стол.
Кусаю губы, чтобы не закричать, когда берет меня за лодыжки и приземляет ступни на каблуках на ручки своего пологого кресла, сидя на нем.
Это бессовестно откровенно и вульгарно. Хуже только — сидеть перед ним на гинекологическом кресле!
— Не паникуй, Тома… — шепчет сипло Демон. — Ты очень красива…
Больше не трогает. Только смотрит, отпивая из бокала.
Протягивает мой мне.
— За нас, — произносит тост и заставляет отпить щиплющую губы янтарную жидкость. — За наше прошлое и будущее…
Я молчу, но пью. Надеюсь, алкоголь немного меня расслабит…
— Ты знала, что у меня есть все твои фотки в купальнике со всех отдыхов?
Шокированно смотрю на него.
В смысле?
— Я подкупал твоих подружек или кого-то из прислуги, чтобы они мне снимали или пересылали то, что ты снимала…
— Это… это… — возмущаюсь я.
— Это говорит о том, как я на тебе всегда был помешан… Тебе должно это льстить…
За счет каблуков подъем моих ступней просто астрономически высокий! Мне неудобно — и эта поза заставляет меня еще сильнее раскрываться.
Он нагло прохаживается глазами по моей промежности, обтянутой черной тканью…
— Ты такая еще маленькая, моя девочка Тамара… — усмехается, а сам становится еще более напряженным. — Строишь из себя взрослую, а сама… юная и неопытная… Это дико заводит…
Не дожидаясь его тоста очередного, снова делаю решительный глоток. Мозги, давайте, плавьтесь… Чтобы щеки так ярко не горели…
— Сейчас, Тамара, я покажу тебе, как легко можно быть обманутой взрослым мужчине молодой самоуверенной девочке…
— Ты… ты не выполнишь обещание? Будешь меня… трогать? — алкоголь наконец пьянит. И я даже не знаю… Насколько готова сопротивляться…
Он смеется. Звонко, заливисто и демонически соблазнительно…
— Трогать женщину, Тамара, можно не только руками, но и словами… И поверь мне, это намного более эффективно…
Глава 8
Все мое тело — во вспышках. Оно загорается в каждой клетке, вибрирует, пульсирует…
Не касается руками, но касается словами и взглядом. Каждая вибрация в его голосе — это удар под дых, это тысячи микровзрывов между ног, это… странные, непонятные мне доселе эмоции…
Я сижу перед ним, как на витрине. Расслабленный, опасно спокойный. В этом и есть его жестокость. Коньяк поблескивает в бокале, свет лампы скользит по его пальцам.
— Ты думаешь, я сейчас начну говорить пошлости? — вдруг тихо спрашивает он.
Я сглатываю. Молчу.
— Нет… — усмехается. — Я буду говорить правду. А вот это, Тамара, намного хуже и опаснее для такой девочки, как ты...
Он откидывается назад. Взгляд перестает быть хищным. Становится… тяжелым. Слишком личным.
— Я с ума по тебе схожу давно.
Мои плечи вздрагивают, будто от сквозняка.
— И я не про это примитивное — как выросла… — сразу добавляет он, будто читая мысли. — С того, как ты впервые посмотрела на меня так, будто я не просто «часть семьи». Нет, Тома. Грубая, но правдивая пословица… Сучка не захочет — кобель не вскочит… И не ври мне, что наш интерес не был взаимным… Я бы никогда не осмелился делать первый шаг, если бы не чувствовал, что исходит от тебя. Какой жар…
Он делает паузу. Я чувствую, как внутри что-то болезненно сжимается.
— Твой выпускной, — говорит он негромко. — Помнишь?
Помню.
Как сейчас помню.
— Ты стояла на лестнице в том дурацком голубом платье. Слишком простом для тебя. Слишком закрытом. Слишком красноречиво обтягивающем все твои шикарные формы, которые никто не трогал… Никто не ласкал… Я смотрел на тебя и облизывался — это все мое… Будет мое… Уже мое… А еще ты смеялась так… искренне. Я тогда подумал, что если подойду ближе — испорчу момент. А если не подойду — испорчу себе жизнь.
Он коротко выдыхает, будто признается в чем-то постыдном.
— Ты потом искала глазами родителей. А я ловил себя на мысли, что хочу, чтобы ты искала меня...
Я не могу смотреть ему в глаза. Мне слишком жарко. Слишком тесно в собственной коже.
Он прав, конечно. Демон всегда меня волновал. Старше, красивый, со своей личной жизнью. В таких всегда влюбляются сразу и без поворотов…
— А шашлыки? — продолжает он. — Когда мы ездили семьями. Ты всегда садилась чуть в стороне. С книгой. Делала вид, что тебе неинтересно, что брезгуешь вот такой незатейливой кавказской забавой, а сама слушала каждый разговор, каждую сплетню.
Он усмехается — мягко, почти нежно.
— Я тогда жарил мясо и думал только о том, как ты облизываешь губы, когда пьешь сок. Не потому что это красиво. А потому что ты забываешься. Становишься настоящей. Я фантазировал, Тамара. Пошло, откровенно, скандально… Марал тебя в своей голове порочными образами, не в силах оторвать взгляда от твоего лица, измазанного ненароком жиром и соком мяса…
Он наклоняется вперед. Совсем немного. Но этого хватает, чтобы я перестала дышать. Зато его дыхание стелется по моей коже.
— Я помню, как ты однажды заснула в гамаке. Все ушли, а я остался. Сидел напротив и сторожил твой сон, как идиот. Боялся, что ты проснешься — и увидишь во мне то, что видеть нельзя. Ты пошевелилась. Халат задрался — и оголил твою стройную восемнадцатилетнюю ножку… У меня так в паху прострелило, Тома… Этот образ твой в гамаке… — он прикрывает глаза. — На свете нет ничего сексуальнее для меня…
Боже, замолчи… Замолчи немедленно…
— Даниял… — мой голос дрожит. — Зачем ты мне это говоришь?
Он смотрит прямо. Больше не улыбается.
— Потому что я устал врать, Тома. Устал скрываться. Стесняться. Даже сейчас ты вынуждаешь меня это делать, хотя моя…
Он встает. Медленно. Я чувствую его рост, его присутствие — всей кожей.
Но он не прикасается.
— Я сходил по тебе с ума тихо. Долго. Аккуратно. А теперь… — он останавливается совсем близко. — Теперь я не хочу быть аккуратным. Хочу быть честным.
Я чувствую, как по спине бежит дрожь.
Ловит мой страх.
Наклоняется к моему уху, но между нами все еще есть воздух.
— Сегодня, Тамара, я не буду тебя трогать. Потому что если начну — остановиться не смогу. Но вот ты себя потрогаешь…
Он чуть отодвигается.
— А теперь скажи мне… — его голос хриплый, низкий. — Я все это время сходил с ума один?
Я молчу, закусив губу. Если признаюсь сейчас… Не знаю, какую плотину это прорвет…
Он выдыхает хрипло и нетерпеливо…
— Молчишь… Тогда проверим… Засунь свой пальчик в трусики и потрогай себя… При мне…
— Даниял…
— Тамара, — предупреждающе говорит. — Делай, что я говорю. Ты ведь хочешь в институт…
Я пунцовая, конечно… И эта помада красная на губах, которую всю я почти съела…
Наверное, алкоголь в голове вибрирует. Так или иначе, но… я делаю, что он говорит.
Отодвигаю резинку трусов. Трогаю… Чувствую сочащуюся влагу…
— Покажи… — шипит он.
Прикрываю глаза, когда вытаскиваю два мокрых пальца.
Он со стоном выдыхает.
Я жмурюсь. Нет сил смотреть ему в лицо — мне стыдно.
Вскрикиваю, когда чувствую, как на мое белье именно там, в месте, прикрывающем промежность, ложатся несколько капель…
Это коньяк… То, что он не допил. Просто взял и… вылил эти капли туда…
Ощущения дикие…
Я вся дрожу…
Грудь ходит ходуном.
И у меня, и у него…
Резко откатывается на стуле и отворачивается.
— Мы заигрались… Пора ехать обратно, — произносит, прокашлявшись. — Завтра позвонишь в универ и поговоришь с деканом. Про очку не проси, но на заочном и дистанционном с разумной практикой я вернуть тебя готов. Иначе нельзя, Тома. Это в нынешних моих условиях небезопасно. Я просто не смогу отпускать тебя каждый день на занятия…
— Спасибо и на этом, — соглашаюсь на компромисс. Еще час назад у меня не было ничего…
А еще час назад кожа между ног так дико не горела…
Я быстро прячу себя в шубу. Даже в прогретом салоне авто все равно знобит…
Возвращаемся быстро в его второй дом.
