Час назад я была самой красивой девушкой на факультете. Теперь я толстая ведьма-неудачница в мире, где существует магия.
Карма, оказывается, действительно имеет чувство юмора. Очень извращенное чувство юмора.
Глава 4
Если бы кто-то сказал мне вчера, что я буду ковылять по коридорам волшебной школы в теле, которое больше напоминает передвижной склад излишков, я бы рассмеялась ему в лицо. А сегодня я — живое воплощение кармической справедливости в размере XXL, пытающаяся не задеть стены своими... эм... габаритами.
Коридоры Академии Темных Искусств выглядят так, словно их проектировал архитектор, который черпал вдохновение из фильмов ужасов и собственных кошмаров. Высокие своды, каменные стены, покрытые странными символами, факелы в кованых подсвечниках. В общем, классический антураж для места, где учат превращать людей в жаб и варить зелья из глаз тритонов.
— Плюс сорок калорий за подъем по лестнице, — комментирует Корнелиус, сидящий у меня на плече как черный пернатый дьявол. — Правда, учитывая твою скорость, я бы скорее назвал это медитативным восхождением.
— Заткнись, — шиплю я, хватаясь за перила. — Ты попробуй таскать такую... такую...
— Тушу? — любезно подсказывает кот.
— Массу! — поправляю я с достоинством.
Первое, что бросается в глаза, когда я вхожу в Большой зал на завтрак, — все смотрят. Все. Как будто я марсианин, который приземлился на их планету и забыл надеть человеческий костюм. Сотни глаз уставились на меня с выражением, которое варьируется от жалости до плохо скрываемого веселья.
— О, смотрите, Толстопопкина проснулась, — раздается громкий шепот с одного из столов.
— Интересно, что она сегодня взорвет? — добавляет другой голос.
— Может, саму себя? — и раздается дружный смешок.
Я чувствую, как щеки горят от стыда, и впервые в жизни понимаю, что значит быть объектом насмешек. Раньше я была той, кто смеялся, а не той, над кем смеются. Это как оказаться по другую сторону сцены в театре — вдруг понимаешь, что декорации картонные, а актеры отвратительно играют.
— Не обращай внимания, — шепчет Корнелиус. — Они просто завидуют твоей... э-м... харизме.
— Какой харизме? — прошу уточнить я, направляясь к столу в углу зала.
— Ну, не каждый может привлечь к себе столько внимания, просто войдя в комнату, — философски замечает кот.
Завтрак в Академии — это отдельное испытание. Еда появляется на столах сама по себе, материализуясь из воздуха в облачках золотистого дыма. Выглядит эффектно, пахнет божественно, но каждый кусок для меня теперь — это поле битвы между здравым смыслом и отчаянием.
— Овсянка, — говорю я, глядя на тарелку с кашей. — Можно овсянку?
— Двести десять калорий на порцию, — моментально сообщает Корнелиус. — Плюс сто двадцать, если добавишь мед, и еще восемьдесят за изюм.
— А что, если я буду есть без всего? — спрашиваю я с надеждой.
— Тогда ты будешь выглядеть как самый грустный человек в зале, — отвечает кот. — Что, кстати, недалеко от истины.
Я беру ложку — и даже она кажется неподходящей для моих пухлых пальцев — и пытаюсь есть незаметно. Но когда ты размером с небольшой автобус, незаметность — это примерно как попытка спрятать слона за фикусом.
— Анабель! — раздается голос за моей спиной.
Я оборачиваюсь и вижу девушку с вьющимися рыжими волосами и веснушками на носу. Она выглядит дружелюбно, но в ее глазах читается та особая жалость, которую люди испытывают к бездомным щенкам и неудачникам.
— Привет, Милли, — отвечаю я, удивляясь тому, что каким-то образом знаю ее имя. Видимо, память Анабель осталась вместе с телом.
— Как дела? — спрашивает Милли, садясь рядом. — Ты вчера пропустила ужин. Мы волновались.
"Мы" — это еще двое студентов, которые подсаживаются к нашему столу. Парень с длинными черными волосами и девушка в очках, толстых как донышки бутылок. Они выглядят как официальный комитет по опеке над местными неудачниками.
— Познакомься, — говорит Милли, — это Себастьян и Эвелин. Мы... э-м... мы своего рода клуб.
— Клуб чего? — интересуюсь я.
— Тех, кого не приглашают на вечеринки, — честно отвечает Себастьян. — Неформальное объединение изгоев и чудаков.
— Плюс пятьдесят калорий за нервное напряжение, — шепчет Корнелиус мне на ухо.
Я понимаю, что попала в ту самую группу, над которой я бы смеялась в прошлой жизни. Теперь я сама часть этого печального сборища людей, которых природа обделила красотой, популярностью или хотя бы базовыми социальными навыками.
— А что за клуб там? — спрашиваю я, кивая на центральный стол, где сидят самые красивые и популярные студенты академии.
— О, это элита, — объясняет Эвелин, поправляя очки. — Дети знатных семей, талантливые маги, просто красивые люди. Они не общаются с такими как мы.
— Почему? — задаю я глупый вопрос, хотя прекрасно знаю ответ.
— Потому что мы портим им вид, — с горькой улыбкой отвечает Милли. — Особенно ты, Анабель. Ты же самая бракованная ведьма в истории академии.
— Спасибо за поддержку, — бормочу я.
— Да ладно, не расстраивайся, — пытается подбодрить меня Себастьян. — У всех нас есть свои проблемы. У меня, например, заклинания работают только ночью. А у Эвелин каждое зелье взрывается.
— А у меня каждое заклинание превращается в катастрофу, — добавляет Милли. — На прошлой неделе я пыталась вызвать дождик для цветов, а затопила половину общежития.
Они смеются, и в их смехе есть что-то грустное, как у людей, которые научились шутить над собственными неудачами, чтобы не плакать.
— Минус десять калорий за смех, — сообщает Корнелиус. — Хотя в твоем случае это капля в море.
Завтрак заканчивается, и мы направляемся на первый урок. Коридоры полны студентов, и я чувствую себя как корабль, лавирующий между айсбергами. Каждый мой шаг — это стратегическая операция по избежанию столкновений.
— Базовая магия, — сообщает Милли. — Профессор Грималкинс. Он довольно добрый, но у него есть привычка использовать неудачников как наглядные пособия.
Класс базовой магии выглядит как смесь лаборатории и пыточной камеры. Столы расставлены полукругом, на каждом лежит волшебная палочка и несколько предметов для практики. Я сажусь в задний ряд, надеясь остаться незамеченной, но когда ты размером с комод, незаметность — это миф.
Профессор Грималкинс оказывается худощавым мужчиной с козлиной бородкой и глазами, которые видят насквозь. Он входит в класс как фокусник на сцену — с театральным взмахом мантии и загадочной улыбкой.
— Сегодня мы изучаем воздушное плетение, — объявляет он. — Самое простое из магических искусств. Даже ребенок может поднять перо силой мысли.
Он демонстрирует технику, и перо на его столе грациозно взмывает в воздух, делает несколько элегантных пируэтов и мягко опускается обратно.
— А теперь попробуйте вы, — говорит профессор. — Начнем с мисс Лунариус. Анабель, покажите нам ваши успехи.
Все головы поворачиваются ко мне, и я чувствую, как сердце пытается выпрыгнуть через горло. В прошлой жизни я была звездой на любой сцене, а теперь боюсь даже встать с места.
— Я... э-м... — начинаю я, поднимаясь. Стул издает облегченный вздох.
— Ничего страшного, — подбадривает профессор. — Просто сосредоточьтесь на пере и представьте, как оно поднимается.
Я беру палочку — она кажется крошечной в моих пухлых пальцах — и направляю на перо. Закрываю глаза, пытаюсь сосредоточиться, представить, как перо взлетает...
— Воздушное плетение! — произношу я, размахивая палочкой.
И тут происходит то, чего никто не ожидал. Вместо пера в воздух взмывает весь стол профессора. Вместе с профессором.
— АААА! — вопит Грималкинс, болтаясь под потолком вместе со своей мебелью.
Класс замирает в шоке, а я стою с палочкой в руке, не понимая, что произошло.
— Опустите меня! — кричит профессор сверху.
— Как? — в панике спрашиваю я.
— Скажите "отмена плетения"! — советует кто-то из студентов.
— Отмена плетения! — кричу я, размахивая палочкой еще активнее.
Стол с профессором начинает крутиться под потолком как карусель.
— НЕ МАШИТЕ ПАЛОЧКОЙ! — орет Грималкинс.
Я замираю, и стол медленно опускается. К сожалению, не туда, где стоял раньше, а прямо на парту в первом ряду, раздавив ее в лепешку.
Профессор скатывается со стола, встает на дрожащие ноги и смотрит на меня взглядом человека, который только что пережил авиакатастрофу.
— Мисс Лунариус, — говорит он, приводя в порядок мантию, — вы... вы не могли бы объяснить, как вам удалось поднять объект весом в двести килограммов, когда задание было поднять перо весом в два грамма?
— Я не знаю, — честно отвечаю я. — Я просто подумала о пере, и...
— И подняли все остальное, — заканчивает профессор. — Это... это весьма необычно.
— В плохом смысле? — спрашиваю я с надеждой на хоть какое-то позитивное толкование.
— В катастрофическом, — отвечает Грималкинс. — Садитесь, мисс Лунариус. И больше не трогайте палочку.
Я сажусь, и весь класс продолжает смотреть на меня как на ходячую катастрофу. Что ж, по крайней мере, я не разочаровала их ожиданий.
— Плюс двести калорий за стресс, — шепчет Корнелиус. — И минус тысяча за самооценку.
Остаток урока проходит в относительном спокойствии, если не считать того, что каждые пять минут профессор нервно поглядывает в мою сторону, как будто ожидает новых катастроф.
После урока ко мне подходит Милли.
— Не расстраивайся, — говорит она. — В прошлом месяце ты превратила профессора Дарквуда в гигантскую морковку. По сравнению с этим сегодня был почти успех.
— Почти? — переспрашиваю я.
— Ну, никто не пострадал, — поясняет Себастьян. — А профессор остался в человеческом виде. Для тебя это прогресс.
Мы выходим из класса, и я понимаю, что день только начинается. Впереди еще алхимия, где я, по словам Корнелиуса, традиционно взрываю котел, и история магии, где я засыпаю и храплю как трактор.
— Знаешь что, Анабель, — говорит Эвелин, поправляя очки, — может, тебе стоит попробовать другой подход к магии?
— Какой? — спрашиваю я.
— Не делать ее вообще, — предлагает она. — Для безопасности окружающих.
И знаете что? Это самый разумный совет, который я слышала с утра.
— Плюс пятьдесят калорий за разочарование, — комментирует Корнелиус.
— И сколько это уже за день? — интересуюсь я.
— Не хочешь знать, — отвечает кот. — Поверь мне, не хочешь.
Да, определенно не хочу. У меня есть ощущение, что сегодняшний день будет долгим. Очень долгим.
Глава 5
После урока базовой магии, где я превратила обычное занятие в цирковое представление с летающими столами, мы с моими новыми друзьями-неудачниками плелись по коридору как потрепанная армия после проигранной битвы. Милли утешала меня, Себастьян философствовал о природе магических катастроф, а Эвелин просто молчала, изредка поправляя свои очки-донышки.
— Не переживай, — говорила Милли в сотый раз. — У всех бывают неудачные дни.
— У меня бывают только неудачные дни, — возразила я, лавируя между толпой студентов как ледокол между айсбергами.
— Плюс тридцать калорий за пессимизм, — бодро сообщил Корнелиус с моего плеча. — И еще двадцать за тяжелые вздохи.
Я уже собиралась ответить коту что-то не очень вежливое, когда мы дошли до главной лестницы академии. И тут произошло то, что можно описать только как столкновение с кометой.
По лестнице вниз спускался парень. Но не просто парень — это было произведение искусства в человеческом обличье, живая статуя греческого бога, случайно ожившая и решившая прогуляться по нашему несовершенному миру.
Волосы платинового блонда, идеально уложенные так, что казалось, будто каждый волосок знает свое предназначение и светится собственным светом. Глаза — боже мой, эти глаза! — бирюзовые, как тропический океан на рассвете, одновременно холодные и обжигающие. Скулы, которые могли бы резать стекло, и улыбка, от которой сердца разбиваются на тысячи осколков по всему континенту.
Он двигался как пантера — грациозно, уверенно, с той особой плавностью движений, которая дается только тем, кто никогда не сомневался в своем превосходстве. Мантия сидела на нем так, словно была сшита лично богами моды, а в руке он небрежно держал волшебную палочку, как будто это был не магический инструмент, а изящный аксессуар.
Вокруг него, как планеты вокруг солнца, вращались его друзья — тоже красивые, тоже идеальные, но рядом с ним они казались лишь бледными копиями шедевра.
— О нет, — простонала Милли. — Луциан Дрейвентор.
— Луциан? — переспросила я, и мое сердце вдруг забилось так, что я испугалась — не лопнет ли оно от перенапряжения.
— Самый красивый, самый богатый и самый недоступный парень в академии, — пояснил Себастьян тоном, каким обычно рассказывают о стихийных бедствиях. — Сын древнего магического рода, гений магии, и к тому же еще и невыносимо харизматичный.
— Звучит как сказочный принц, — пробормотала я, не отрывая взгляда от этого видения.
