Несколько секунд в аудитории стоит тишина, потом раздается нервный смех.
— Ну и театр, — говорит кто-то из задних рядов.
— Видать, из психушки сбежала, — добавляет другой голос.
Я тоже смеюсь, громче всех, но смех получается какой-то деревянный. Внутри сидит странное ощущение, как будто я съела что-то несвежее.
— Ира, ты в порядке? — спрашивает Настя. — Ты какая-то бледная.
— Да все отлично, — отвечаю я, хотя чувствую озноб. — Просто устала от цирка. Где этих старых клуш только находят...
Остаток лекции проходит как в тумане. Я пытаюсь сосредоточиться на словах Кротова, но в голове крутятся слова старухи: "Чтобы узнать, о чем говорите, нужно походить в шкуре того, над кем смеетесь".
Бред какой-то. Средневековое мракобесие. В XXI веке верить в колдовство — это же смешно!
Но почему тогда мне так холодно? Почему руки дрожат, когда я записываю конспект? Почему чувствую себя так, словно за мной наблюдает невидимый взгляд?
После лекции иду в туалет и смотрю на себя в зеркало. Все как обычно — идеальное лицо, безупречный макияж, роскошные волосы. Никаких изменений. Никакой магии.
— Дура старая, — говорю я своему отражению. — Напугать меня решила. Да я таких бабок на смех подниму!
Но вечером, лежа в постели, я долго не могу заснуть. В голове крутятся странные мысли, а в груди сидит непонятная тревога.
"Пусть ваша красота станет вашим проклятием..."
Какая чушь! Красота не может быть проклятием. Красота — это дар, благословение, билет в лучшую жизнь. Я не собираюсь из-за какой-то полоумной старухи портить себе сон.
Я закрываю глаза и пытаюсь думать о приятном. О завтрашнем дне, о новых возможностях блистать, о том, как я буду рассказывать девочкам про сегодняшний цирк с бабушкой-колдуньей.
Сон приходит медленно, тяжело, как густой туман. И снятся мне странные сны — огромные зеркала, которые показывают не то отражение, древние книги с непонятными символами, и черные глаза старухи, которые смотрят прямо в душу.
А где-то на краю сознания звучит ее голос: "Завтра посмотрим, будет ли вам так же весело..."
Но это же просто сон. Бред. Фантазии подсознания.
Правда?
Глава 3
Первое, что я понимаю, просыпаясь, — кровать скрипит. Не просто поскрипывает, как моя изящная кроватка с ортопедическим матрасом, а буквально воет от боли, как пытаемый под дыбой. Звук такой, словно вся мебель в комнате одновременно подала заявление об увольнении.
Второе — простыни какие-то не те. Вместо моего нежного египетского хлопка под руками что-то грубое, как мешковина. Или как совесть политика перед выборами.
Третье — и самое пугающее — тело... тело какое-то неправильное.
Я пытаюсь потянуться, как делаю каждое утро — это же ритуал, священная традиция пробуждения богини! — но руки... Господи боже мой, что это за руки?! Они тяжелые, как две дубинки, и явно не мои. Мои руки изящные, как у пианистки, а эти... эти больше похожи на ветчину в человеческой упаковке.
— Что за черт... — начинаю я говорить и замираю. Голос! Это не мой голос! Мой голос как мелодичный ручеек, как песня соловья на рассвете, а это... это как будто кто-то засунул в рот вату и заставил говорить через нос.
Паника начинается с пальцев ног. Нет, не начинается — она взрывается, как граната в мирной деревне. Я сажусь на кровати, и кровать издает такой жалобный стон, что хочется вызвать скорую помощь для мебели.
И тут я вижу... себя.
Только это не я. Это какая-то пародия на меня, карикатура, неудачная попытка природы создать человека по моему образцу, но с использованием некачественных материалов.
Руки толстые. Не пухленькие, не "с формами" — толстые, как у грузчика, который всю жизнь таскал пианино по лестницам. Живот... о боже, живот! Он выпирает вперед, как беременность на седьмом месяце, только без всякой романтики материнства.
— Это сон, — шепчу я, хотя голос по-прежнему не мой. — Это просто кошмар. Сейчас я проснусь, и все будет нормально.
Но тут до меня доходит, что комната тоже не моя. Вместо моей светлой спальни с французскими окнами и дизайнерской мебелью меня окружает... средневековье. Каменные стены, грубая деревянная мебель, свечи в подсвечниках. Как будто я попала в музей, посвященный жизни людей до изобретения электричества и здравого смысла.
— Проснулась наконец, Анабель?
Я подпрыгиваю так резко, что кровать окончательно сдается и издает предсмертный хрип.
На подоконнике сидит кот. Огромный, черный, с янтарными глазами и выражением морды, которое можно описать только как "высокомерное презрение". Он смотрит на меня так, как я обычно смотрю на людей в дешевой одежде.
— Ты... ты говоришь? — заикаюсь я.
— Еще как говорю, — отвечает кот голосом, полным сарказма. — И между прочим, ты только что потратила двенадцать калорий на то, чтобы сесть на кровати. Для тебя это неплохое утреннее упражнение.
— КАЛОРИЙ?! — вопю я, и голос звучит как сирена пожарной машины. — Какие еще калории?! И вообще, кто ты такой?!
Кот облизывается с видом гурмана, который только что попробовал изысканное блюдо.
— Меня зовут Корнелиус, я твой фамильяр. А ты — Анабель Лунариус, хотя все в академии зовут тебя Толстопопкина. Надо сказать, прозвище очень точное.
— Толстопопкина?! — Я вскакиваю с кровати, и пол под ногами ощутимо прогибается. — Какая еще Толстопопкина?! Меня зовут Ирина Васильева, и я...
— И ты весишь ровно девяносто пять килограммов, — невозмутимо перебивает меня Корнелиус. — Что, кстати, на три килограмма больше, чем на прошлой неделе. Видимо, сказались те пирожки с капустой.
Я бегу к зеркалу, висящему на стене, и... О. Господи. Боже. Всевышний. Если ты существуешь, то у тебя очень странное чувство юмора.
На меня смотрит девушка с моим лицом. Но это лицо... оно как будто надуто насосом. Щеки круглые, как булочки, подбородок двойной, а то и тройной. И тело... Это не тело, это катастрофа геологического масштаба. Я выгляжу как гора, которая решила поиграть в человека.
— Это невозможно, — шепчу я, касаясь зеркала дрожащими пальцами. — Это просто невозможно.
— Вполне возможно, — комментирует Корнелиус. — И кстати, ты только что потратила еще восемь калорий на шок и пятнадцать на дрожь. Неплохо для начала дня.
— ХВАТИТ СЧИТАТЬ КАЛОРИИ! — ору я, и где-то в соседней комнате что-то падает.
— Это моя работа, — невозмутимо отвечает кот. — Я фамильяр диетолога. Правда, ты самый безнадежный случай в моей карьере. Я уже подумываю о смене профессии.
Я опускаюсь на стул, и он скрипит так жалобно, что хочется извиниться перед ним лично.
— Объясни мне, что происходит, — говорю я, стараясь не срываться на крик. — Где я? Что со мной случилось? И почему ты выглядишь как кот из рекламы корма, а говоришь как мой бывший психотерапевт?
— Ты в Академии Темных Искусств, — объясняет Корнелиус, умываясь лапой. — Самое престижное учебное заведение для будущих ведьм и колдунов. Правда, в твоем случае слово "будущих" носит скорее теоретический характер.
— Ведьм? — У меня начинается истерика. — Каких еще ведьм? Это же XXI век! Люди летают в космос, а не на метлах!
— Во-первых, мы не летаем на метлах, это стереотип, — поправляет меня кот. — Во-вторых, ты больше не в своем мире. Добро пожаловать в реальность, где магия существует, а ты — ее самый яркий противоположный пример.
— Мой мир? — Голос становится писклявым. — Что значит не в моем мире?
— Значит то, что значит. Твоя душа попала сюда, в тело Анабель Лунариус, самой бракованной ведьмы в истории академии. Поздравляю, ты выиграла в лотерею неудачников.
Я пытаюсь переварить эту информацию, но мозг отказывается работать. Это как пытаться запустить спортивную машину на дизельном топливе.
— А где... где настоящая Анабель? — спрашиваю я.
— Понятия не имею, — пожимает плечами кот. — Может, растворилась в небытии, может, сидит в твоем теле и пытается понять, как жить с мозгами размером с грецкий орех.
— Эй! — возмущаюсь я.
— Что "эй"? Ты думаешь, я не видел, как ты вчера пыталась зажечь свечу? Ты чуть не спалила всю спальню! А позавчера пыталась заколдовать зеркало, чтобы оно показывало тебя стройнее. Теперь все зеркала в академии показывают людей в виде жирафов.
— Я не умею колдовать! — кричу я. — Я даже не верила в магию до пяти минут назад!
— Вот именно, — кивает Корнелиус. — Поэтому ты и бракованная. Магия требует веры, а ты... ты как атеист в церкви во время венчания.
Я встаю и начинаю ходить по комнате. Точнее, пытаюсь ходить, но получается скорее переваливание, как у пингвина после обильного ужина.
— Как мне вернуться обратно? — спрашиваю я. — Должен же быть способ!
— Не знаю, — честно отвечает кот. — Я специалист по калориям, а не по межмирным перемещениям. Но могу сказать точно — пока ты ходишь, тратишь примерно сто двадцать калорий в час.
— ХВАТИТ ПРО КАЛОРИИ! — взрываюсь я.
— Хорошо, — соглашается Корнелиус. — Тогда поговорим о твоем расписании. Через час завтрак в Большом зале, потом урок базовой магии, где ты традиционно устроишь какую-нибудь катастрофу, затем алхимия, где ты взорвешь котел, и, наконец, история магии, где ты заснешь и будешь храпеть как паровоз.
— Я не храплю! — возмущаюсь я.
— Храпишь. Как бульдозер с заглохшим двигателем. Соседи по коридору уже жаловались.
Я хватаюсь за голову, и волосы под руками кажутся какими-то жесткими, не такими шелковистыми, как мои. Впрочем, теперь это не мои волосы. Ничего не мое. Даже отражение в зеркале принадлежит не мне.
— Слушай, — говорю я коту, — а нельзя как-то... похудеть? Магией, например?
Корнелиус смеется. Да-да, кот смеется! Звучит это как помесь мурчания с гиеной.
— Ты пыталась, — говорит он, отсмеявшись. — Помнишь заклинание стройности три недели назад? Ты случайно превратила половину столовой в манекены для шитья. Люди неделю выглядели как деревянные куклы.
— Но должен же быть способ! — настаиваю я. — Диета, спорт, что угодно!
— Диета? — Кот смотрит на меня с жалостью. — Милочка, ты в магическом теле. Оно такое, какое есть, и никакие диеты его не изменят. Это не жир, это... конституция.
— Конституция?! — У меня начинается приступ паники. — Ты хочешь сказать, что я навсегда останусь... такой?
— Пока не научишься магии, — кивает Корнелиус. — А учитывая твои способности, это произойдет примерно в районе следующего ледникового периода.
Я падаю обратно на кровать, и она издает звук, как будто ее только что переехал танк.
— Это кошмар, — шепчу я. — Это просто кошмар.
— Это реальность, — поправляет меня кот. — И кстати, скоро завтрак. Тебе нужно идти в столовую, где все будут смотреть на тебя и шептаться за спиной. Примерно как ты делала с другими в прошлой жизни.
— Что ты имеешь в виду? — настораживаюсь я.
— А то, что карма — штука забавная, — философски замечает Корнелиус. — Иногда она возвращается с процентами.
Внезапно в голове всплывает образ старой бабушки с проницательными глазами: "Чтобы узнать, о чем говорите, нужно походить в шкуре того, над кем смеетесь."
— Это она, — шепчу я. — Это все она сделала.
— Кто "она"? — интересуется кот.
— Бабушка Лены. Вчера она пришла в университет и... и что-то говорила про проклятие.
— А-а-а, — протягивает Корнелиус. — Ну тогда все ясно. Видимо, попала к настоящей ведьме. Они не любят, когда обижают их внучек.
— Но это же несправедливо! — возмущаюсь я. — Я же не знала, что она настоящая ведьма!
— А если бы знала? — спрашивает кот с интересом. — Стала бы вести себя по-другому?
Я открываю рот, чтобы сказать "конечно", но понимаю, что это будет ложь. Если бы я знала, что старуха может заколдовать, я бы просто держала язык за зубами. Не из доброты, а из самосохранения.
— Вот видишь, — кивает Корнелиус, как будто читает мои мысли. — Поэтому ты здесь. Чтобы научиться быть человеком, а не красивой оболочкой.
— Я и так человек! — протестую я.
— Нет, — качает головой кот. — Ты была куклой. Красивой, но пустой. А теперь у тебя есть шанс стать настоящей.
— В теле толстухи? — горько усмехаюсь я.
— А что, толстые люди не могут быть настоящими? — поднимает бровь кот. — Интересная точка зрения.
Я понимаю, что он прав, и от этого становится еще хуже. Все мои убеждения, вся моя система ценностей рушится, как карточный домик под дождем.
— Ладно, — вздыхаю я. — Что мне теперь делать?
— Для начала — одеваться, — говорит Корнелиус. — Через полчаса завтрак, а потом твой первый день в качестве Анабель Лунариус по прозвищу Толстопопкина.
— Прекрасно, — бормочу я, вставая с кровати. — Просто прекрасно.
— И кстати, — добавляет кот, — постарайся сегодня никого не убить своей магией. В прошлый раз ты чуть не превратила профессора Мрачнуса в пепельницу.
— Я постараюсь, — обещаю я, не представляя, как это сделать.
