Читать «Отверженная жена попаданка, или унесенные морем» — Кармен Луна онлайн
Страница 5 из 6
Но в следующий раз, решила я, только с охраной. И занавеской.
Железной.
И, может, с табличкой:
«Княгиня в процессе дезинфекции. Посторонним — мыло в глаз!»
Я уже почти смирилась с тем, что быть женщиной в восемнадцатом веке — это не про кружева и фанфары, а про бочку, подозрения в адрес парусов и философские разговоры с мылом, как вдруг услышала приближающееся шлёпанье босых ног. Топ-топ-топ — и, пожалуйста: на палубу, гордо неся два ведра, врывается Йосик.
Да, именно врывается, потому что грация у этого цыганёнка была как у балерины, у которой украли пуанты и оставили только темперамент.
— Княгиня, — выдохнул он, ставя вёдра так, будто доставил амброзию самой Афродите. — Вода. Горячая. Как просили. И… полотенце!
Он вытянул перед собой нечто, напоминающее гибрид банного листа и занавески от театральной ложи. Сам стоял при этом, как младший святой — с глазами размером в блюдца и физиономией, на которой одновременно отразились ужас, восхищение и лёгкий интерес к биологии.
Я посмотрела на него. Он — на меня.
Я — в бочке, с мокрыми волосами, мылом в ухе и чувством, что больше никогда не смогу воспринимать тазик серьёзно.
Он — с полотенцем, полной уверенностью в собственной полезности и глазами, которые были слишком круглыми для приличной сцены.
— Вёдра ставь и отвернись, — попросила я раздражённо. — Йосик, правда. Мне неловко.
Йосик прыснул. Настояще-прямо-таки — прыснул. Не просто засмеялся — издал тот самый звук, каким смеются подростки, впервые услышав слово «панталоны» в контексте. И при этом, надо отдать ему должное, не уронил ни вёдер, ни собственного достоинства.
— Так вы, княгиня, и шутить умеете? — спросил он восхищённо, ставя вёдра вровень с бочкой и, внимание, прикрывая меня своей рубашкой. То есть, снял её, закрыл ею щель между полотнищами — и гордо скрестил руки на груди, как телохранитель на царской бане.
Вот за что я люблю детей и беспризорников — они всегда знают, как сделать, чтоб и неловко, и трогательно одновременно.
Этот мальчишка, с лицом уличного поэта и сердцем котёнка, вдруг стал для меня кем-то вроде младшего брата, которого мне забыли выдать при рождении. Или при переписывании судьбы.
— Спасибо, Йосик, — тихо сказала я.
Он кивнул — величественно, как султан, покидающий гарем.
И, мурлыча что-то на своём, явно волшебном, языке, удалился в закат. Ну, или в сторону камбуза — с походкой героя, спасшего даму в беде и полотенце от стыда.
И пока он шёл, в его шаге была такая победоносная гордость, что мне захотелось встать и зааплодировать.
Но я осталась в бочке. С полотенцем. И — впервые за долгое время — с улыбкой. Настоящей. Не выученной. Не хирургической. А тёплой. Человеческой. И да — даже с пеной в ухе.
Только я решилась отдаться воде без остатка — ну, насколько это возможно, когда ты сидишь в деревянной бочке посреди парусного театра абсурда, — как в нижнем краю моего обзора промелькнуло нечто пушистое, юркое и подозрительно целеустремлённое.
Я замерла с мылом в руке и волосами, торчащими из головы, как пугало на реставрации.
— Оскар… — прошептала я с тем благоговейным ужасом, с каким археолог находит динамит в гробнице.
Он.
Мой персональный кошмар с хвостом.
Капуцин. Вор. Бунтарь. Пушистый божок мелкого саботажа.
Он полз по канату — грациозно, как балерина с когтями. Глаза горели. Хвост вилял, как у прожжённого шулера, который чувствует, что вот-вот сорвёт куш.
И мыло — моё, дорогое, последнее мыло на этом корабле — исчезло из моих рук, как демократия из дурной монархии.
— Оскар, нет! — зашипела я, пытаясь схватить негодяя.
Поздно.
Он уже отскочил на край бочки, окунул украденное мыло в воду и начал натираться.
С душой. С азартом. С глубоким, животным наслаждением.
Сначала пузо — круглыми движениями, как тесто для пирога. Потом уши — поочерёдно, с профессиональной методичностью. Потом хвост. Я даже не знала, что у хвоста столько поверхностей для обработки.
Он визжал, скрипел, урчал и, кажется, одновременно напевал гимн чистоты.
Я не выдержала.
Сначала икнула. Потом прыснула. А потом рассмеялась. По-настоящему. По-человечески. Так, что голос срывался в хрипы, слёзы щекотали веки, и вода вокруг начинала хлюпать под ритм моего истерического счастья.
Передо мной сидел обезьяний Наполеон гигиены — весь в пене, с гордо поднятым подбородком и блестящими глазами. Он явно был доволен собой.
Сел прямо на край бочки. Надменно. С видом:
«Я чист. Вы грязны. Поклоняйтесь».
И знаете, в этот момент я поняла: пусть я в чужом теле, в чужом веке, с адмиралом, который ненавидит меня, и прошлым, которого не помню, — но у меня есть Оскар.
А значит, я не одна в этом дурдоме.
И уже за одно это можно было поблагодарить судьбу. Или того идиота, кто сунул меня в эту историю.
* * *
Он шёл мимо.
Нет, не просто мимо — как шёл бы адмирал, уверенный в маршруте, погружённый в мысли, обиженный на весь мир и особенно на одну конкретную женщину в теле ангела и с памятью пустого альбома.
Но на третьем шаге замедлился.
На пятом — чуть повернул голову.
На седьмом — остановился.
Он разнёсся по палубе, лёгким, искристым, как солнечные блики на волне. Не женский в привычном смысле — не жеманно-заливистый, не звенящий фарфором и кулончиками, а живой. Тёплый. Не из гордости и не ради эффекта — а от удовольствия, от глупости момента, от чистой, человеческой радости, которую не спрячешь и не прикажешь себе прекратить.
Он не узнал этот смех.
Но что-то в нём — щелкнуло.
Как в заевших часах, где стрелка вдруг сорвалась с мёртвой точки.
Словно он… слышал это когда-то. В другой жизни. Или в этой — но давно.
Когда ещё верил, что счастье бывает не только в приказах, а в утреннем кофе, в смазанном поцелуе и руке на плечо.
Он не подошёл.
Не выглянул из-за паруса.
Не окликнул.
Но стоял.
С каменным лицом и одинокой эмоцией, которая дрожала в уголке губ, как тень. Почти невидимая. Почти. Но была.
Он замирал так только в двух случаях: перед атакой и… когда держал в ладонях ребёнка впервые.
Теперь он стоял посреди корабля, глядя на бочку с паром, где плескалась та, кого он не мог простить…
и слушал.
Слушал, как она смеётся.
Тогда, в первые дни после рождения Лизы, он ещё не сомневался, что держит свою дочь. Подозрения пришли позже.
И вдруг — в один миг, в один удар сердца — он вспомнил.
Каково это — слышать жизнь.
И захотел…
нет, не вернуться. Не обнять.
Просто остаться. На секунду дольше.
И не говорить ничего.
* * *
Он возник, как шторм на горизонте: сначала тень, потом голос, и уже потом — взгляд, от которого хотелось либо сгореть, либо спрятаться в бочку обратно.
— Княгиня. — Голос холодный, как северный бриз по обнажённой шее. — Напомните мне, в каком уставе флота прописано, что жёны адмиралов моются на глазах у команды?
Я подняла голову, вцепившись в полотенце, как в последнюю моральную опору.
— А в каком уставе указано, что корабли не оборудованы хоть каким-то подобием душа? — невинно уточнила я. — Я, между прочим, пыталась соблюдать приличия. Охрану мне никто не поставил, парус натянули так, что любой желающий мог заглянуть сверху. Если уж на то пошло — половина вашей команды явно осталась под впечатлением. Так что… технически я повышаю боевой дух.
Он сузил глаза.
— Вы обязаны были уведомить меня. — Он едва сдерживал раздражение.
— А вы обязаны были родиться женщиной и попробовать отмыть волосы, когда вся палуба — это качающаяся ванна с мужскими взглядами вместо мыла! — Я вспыхнула, чувствуя себя несправедливо обвинённой.
— Вы поставили под угрозу дисциплину. — Он упрямо сжал губы.
— Вы поставили под угрозу моё терпение. — Я стиснула мокрое полотенце.
Он сделал шаг ближе. Я — ни на сантиметр назад. Даже несмотря на то, что полотенце начинало намекать, что оно не для ведения переговоров с мужчинами в мундире.
— В следующий раз, — процедил он, — такие действия будут согласованы со мной. Заранее.
— В следующий раз пусть мне дадут место, где можно закрыться, — ответила я, с трудом справляясь со злостью. — Я просила воды и немного уединения. Это так много?
Он замер. На миг. На полувздоха. А потом — коротко, почти незаметно — усмехнулся. Тонко. Уголком рта. Как будто кто-то на шхуне сыграл запрещённую ноту.
— Вы неисправимы, княгиня. — В голосе мелькнула невольная усмешка.
— А вы — невыносимы, адмирал. — Я сердито выдохнула.
И только Оскар в этот момент, словно специально, шлёпнулся с мачты прямо в бочку, подняв фонтан воды и сбив с обоих градус пафоса. Я фыркнула. Адмирал отвернулся, чтобы скрыть не то усмешку, не то раздражение.
— Наслаждайтесь, пока можете, — сказал он холодно, будто рубанул обухом по воде. — В ближайшем порту я высажу вас. Вас и… ребёнка.
Я выпрямилась, хотя полотенце, честно говоря, не способствовало героическим позам.
— И куда нам идти в незнакомом порту? — спросила я, чувствуя, как от обиды подступают слёзы. — С маленьким ребёнком и без денег?
Он вздрогнул. Едва заметно, но я уловила.
Холоднее он стал, чем надгробие, но глаза его — такие серые, как морская сталь перед бурей — сверкнули.
— Вы нарушили устав. Нарушаете дисциплину. Вы… — он запнулся, и я поняла, какое слово он сдержал. — Вы ведёте себя вызывающе. И да. Я отправлю вас домой.
— В тот дом, из которого я, по вашим словам, сбежала? — Я покачала головой. — Сначала разберитесь, что там произошло.
— Я не прошу оставить нас здесь навсегда, — добавила я уже тише. — Только не распоряжайтесь нами, как лишним грузом.
— Прекратите говорить со мной в таком тоне, — рявкнул он. Не громко, но так, что палуба будто вздрогнула.
— Тогда услышьте, что я говорю, — ответила я, стараясь не сорваться. — Вы сердитесь на меня. Но Лиза не должна за это платить.
Он шагнул ближе. Дыхание его коснулось моего лба. Я сидела в бочке, вцепившись в полотенце.
— Вы не смеете… — Он осёкся, будто сам услышал, как это звучит.