Кармен Луна
Отверженная жена попаданка, или унесенные морем
Отверженная жена-попаданка, или Унесённые морем
Кармен Луна
Аннотация
Моя пенсия начиналась прекрасно: круиз, море, компот. А закончилась — в трюме военного корабля восемнадцатого века. Без чемодана. Без интернета. Зато с ребёнком на руках, обезьяной в волосах и мужем, который считает меня изменницей.
Меня зовут Раиса Евгеньевна, я врач-хирург, 58 лет, разведенка с трагическим бэкграундом. Теперь я — княгиня в теле 22-летней красотки, и, по странному недоразумению, все думают, что я изменила своему мужу-адмиралу. Спойлер: не изменяла. Вообще-то, я только что сюда попала. На дворе 18 век.
Муж, к слову, — адмирал Клим. Молодой, мужественный, гордый. И — в ярости. Ребёнок (не мой!) — зовёт меня «мама» и требует кашу. Советник мужа хочет меня казнить. Корабль тонет. Пираты стреляют. Обезьянка ест мои бинты. И где, спрашивается, обеденный буфет?
История о том, как перепутать отпуск с восстанием, любовь — с морской болезнью, а вторую молодость — с первой брачной ночью.
Глава 1
Никогда не думала, что встречу старость с бокалом белого и видом на море.
Во-первых, потому что белое мне всегда казалось недовином — как кофе без кофеина, мужчина без фантазии или шоколад без сахара. А во-вторых, потому что на море я никогда не ездила. Совсем. Ни в Турцию, ни в Сочи, ни даже в Анапе не валялась пузом к солнцу. Всё как-то работа, муж, дочка, потом снова работа. Потом не стало дочки, а потом и мужа.
Да, именно в такой последовательности.
Нет, он не умер. Просто в какой-то момент исчез из моей жизни.
Сначала умерла она. В три года. Менингит.
А он — он просто ушёл. К жизни полегче. Где нет больниц, таблеток и женщины, которая больше не улыбается.
А я осталась. С пустыми руками, полными дежурств и хронического одиночества.
И вот теперь — я. Пятьдесят восемь. С хирургической точностью вырезанные мешки под глазами, ощущение усталости, встроенное в позвоночник, и… билет на круиз.
Да, я продала украшения, закрыла накопительный вклад и махнула рукой на «всё равно никому я не нужна, кроме кота, но он сдох в прошлом месяце».
Круиз. All inclusive. Последний глоток воздуха перед окончательной остановкой сердца.
«Приятного путешествия», — сказала девушка на ресепшне и вручила мне карточку от каюты.
А я подумала: спасибо, дорогуша, ты даже не представляешь, насколько оно мне нужно.
И, ты знаешь, всё шло неплохо.
Два дня я валялась на лежаке, пила дешёвое шампанское из пластикового бокала, ела клубнику в шоколаде, пока не начала чесаться, и даже загорела. То есть не загорела, а, скорее, запеклась.
Я снова смеялась. По чуть-чуть. Сдержанно. Как человек, который боится, что за радость опять придётся платить.
А потом пришёл шторм.
Не метафорический, не внутренний — а самый что ни на есть честный, с ветром, грохотом, воплями и капитаном, который орал в микрофон что-то тревожное, хотя я уверена, он хотел просто попрощаться.
Люди бегали, судно кренилось, официанты роняли посуду, кто-то молился, кто-то визжал…
А я просто стояла у борта, вцепившись в поручень, и думала:
Ну вот и всё. Даже на отдыхе не дали полежать спокойно.
Потом был грохот.
Мгновение — и темнота.
И ещё мысль: только бы не в аду, только бы не в аду…
* * *
Я резко села — ну, как резко… как может сесть женщина, у которой внутри почти шестьдесят, а тело вдруг реагирует как у балерины после отпуска. Никаких хрустов в коленях, никакого тянущего низа спины. Руки — тонкие, бледные, как у фарфоровой куклы. Ладони гладкие. Ногти — розовые, без трещинок и заусенцев, как будто их не грызли взахлёб во время ночных дежурств в реанимации.
Я машинально провела пальцами по щеке. Кожа — как крем, нежная, бархатная. Ни одной морщины. Ни одной! Ни сеточки у глаз, ни любимой складки между бровями, которую я десятилетиями выращивала под мужиков, пациентов и цены на коммуналку.
Подняла локон волос — густой, тяжёлый, светлый. И длинный, зараза. Такой, чтобы завивать и мучиться, а не завязать в хвост и забыть, как я привыкла.
Это тело — не моё.
Моё знало, что такое бессонные ночи, кофе на бегу, укольчики в поясницу и компрессы от артрита. А это — нежное, новое, почти нераспакованное. Как дорогая сумка из бутика, которую тебе выдали без чека и инструкции по применению.
— Мамочка, — шепчет девочка, крепко прижавшись ко мне, — ты правда снова будешь со мной? Не уснешь так надолго?
Я смотрю на неё, и у меня внутри что-то обрывается.
Я не знаю, кто она. Не знаю, кто я. И уж тем более не знаю, кто и когда успел нарядить меня в платье из эпохи «приговор за прелюбодеяние».
Но я точно знаю одно: мне нужно срочно понять, что здесь происходит. Потому что в моей голове — заслуженная пенсия, теплоход, расписание экскурсий и гастроэнтеролог в каюте номер пять. А вокруг — трюм. Солома. Корсет. И девочка, которая боится, что я снова усну. Усну… ладно. Про это я подумаю потом.
А я и сама не уверена, что не усну надолго или что не сплю сейчас. Потому что либо я сошла с ума, либо кто-то очень изощрённо пошутил над всей моей жизнью.
И, если честно… Я даже не уверена, чего мне бояться больше.
Я попыталась встать.
Аккуратно, наощупь, как человек, который не уверен: под ним пол или иллюзия. Колени подогнулись — но не от старости, как я привыкла, а, скорее, от страха. Тело было гибким, лёгким, чересчур отзывчивым. Я чувствовала себя как в чужой одежде: вроде сидит красиво, но каждый шов — чужой.
Девочка не отпускала моей руки. Она была теплая, трепетная, и всё время заглядывала в лицо, будто проверяла, не исчезну ли я снова, как, вероятно, случалось прежде. Я не знала, кто она. Но её ладошка в моей — ощущалась пугающе правильно.
— Ты дышишь странно, — тихо заметила она. — У тебя всё ещё простуда?
Я моргнула.
Горло действительно першило, в груди сидел хрип. Значит, здесь я ещё не оправилась от болезни… Правда, КТО не оправился? Я точно не болела в круизе. Лёгкий кашель вырвался сам, глухой, сухой.
— Мне лучше, — сказала я, и голос мой тоже был чужим: выше, мягче, с каким-то благородным послевкусием, будто принадлежал женщине, которую слушали на балах и зачитывали стихи.
Не я. Точно не я.
Я потянулась поправить волосы — и тут…
Сверху что-то скользнуло по плечу. Ловкое. Мохнатое. Прыгнуло с балок и уселось на ближайший ящик. На меня уставились круглые, наглые глаза, блестящие, как пуговицы на мундире.
— Эм… — только и выдала я.
Обезьянка.
С жёлудём в лапках, с ошмётками ткани в зубах и выражением «чего уставилась, двуногая?» в каждом движении.
— Это Оскар, — спокойно сообщила девочка. — Он со мной дружит. Иногда.
Оскар наклонил голову, быстро обнюхал воздух, потом закинул голову, открыл рот и… чихнул. Прямо мне в лицо.
Я, между прочим, врач. Я знаю, сколько заразы может нести в себе мелкое пушистое создание с влажным носом. И всё же я осталась неподвижной, потому что — ну, чего уж. На фоне всей этой шизофрении обезьянка — самое логичное.
— Он забрал твою ленту, — добавила девочка, почти извиняясь. — Наверное, думает, что она вкусная.
Я медленно, очень медленно опустила взгляд — и увидела, как Оскар азартно жует розовую шелковую ленту, которую, судя по всему, только что вытащил у меня из волос.
Прекрасно. Очередной минус к карме: милая девочка, болезнь, тело незнакомое, обезьянка вороватая, а я — в чьей-то жизни, как слон в аптеке.
И всё это — до первой чашки кофе. Хотя… нет. Ни кофе, ни аптеки. Только солома, корсет, шерсть и кашель.
Может, я всё ещё сплю?
Хотя если это сон — пусть кто-нибудь уже поменяет сценариста.
Я обернулась к двери.
Старая, деревянная, с ржавыми петлями и щелью у основания, через которую тянуло холодом, сыростью и… чем-то мясным. Снаружи было не то чтобы лучше — судя по звукам, корабль жил своей бурной жизнью. Где-то сверху скрипели канаты, кто-то грубо ругался, металл глухо ударялся о дерево. А у меня было только одно желание: выйти. Найти зеркало. Или календарь. Или будильник, который меня разбудит.
Я сделала шаг. Юбка тяжёлая, корсет давит в грудь, но ноги шли легко. Слишком легко. Будто привыкли к этому полу, к этой походке. Будто они — не мои.
— Ты к папе? — радостно спросила девочка, подскакивая ко мне, как маленький цветочек на ножке.
Я застыла.
Если она сейчас скажет ещё, что папа — это какой-нибудь генерал, или, чего доброго, сам Пётр I, — я выскочу за борт и поплыву обратно в XXI век вплавь. В халате. С тапками.
— Эм… — начала я. Коротко, нервно. Универсальный звук, который может значить всё: от «да, конечно» до «позовите санитаров».
— Ты же вчера пряталась, мама. Мы дальше играем? Или уже всё? — Она спросила с надеждой, крепче сжимая мою руку.
* * *
Я выглянула наружу аккуратно, как мышь из-под плинтуса — только в платье и корсете. Сначала высунулась одна рука, потом голова, потом вся я, поэтапно, как товар на распродаже.
Солнечный свет хлестнул в лицо так, что я чихнула и едва не свернулась обратно в темноту. Но поздно.
— ОЙ, МАТЬ БОЖЬЯ! — заорал кто-то сверху.
Я замерла. И только потом поняла, что все, ВСЕ, кто находился на палубе — а их там явно было не меньше взвода — повернулись ко мне как один.
— Княгиня? — растерянно выговорил ближайший матрос.
— Она же в поместье осталась! — другой недоверчиво вытянул шею.
— Тише ты, — одёрнул его товарищ, испуганно оглянувшись на штурвал.
Следующая секунда прошла в тишине.
А потом кто-то уронил ведро, кто-то споткнулся о якорную цепь, а кто-то крестился так быстро, что едва не вывихнул себе кисть.
— Тащи её, пока не упала обратно, — прошипел один матрос.
— Только аккуратно! — зашептал другой. — А то потом скажут — убили…
Я даже слова не успела вставить, как ко мне уже кинулись два парня — один ухватил за локоть, второй за корсет (извините, что?!), и вот уже я вылетаю на солнечную палубу, как поздняя капуста из повозки, прямо под одобрительный гул моряков и чей-то возглас:
— Жива!!! Но что-то больно бледная! — Матрос крикнул с таким облегчением, будто ждал совсем другого.
А ещё через секунду…
Матросы отпустили мои локти, и я едва удержалась на ногах. Ветер подхватил юбку; десятки незнакомых глаз следили за каждым моим движением.
Я сделала шаг, ещё один. Девочка прижалась сбоку, маленькая рука крепко сжала мою. Я не знала, куда смотреть, куда идти и кто из всей этой формы командует.
Но он стоял прямо передо мной.
Высокий, безупречно выпрямленный, с рукой, лежащей на эфесе шпаги, и таким лицом, что по нему можно было изучать строевую выправку. Он не закричал. Не бросился. Просто смотрел. Долго. Прицельно… Он стоял у штурвала, как воплощённая военная поэзия: загорелый, плечи широкие, форма строгая, будто с рекламного портрета. Волосы тёмные, немного растрёпанные ветром. Глаза… холодные. Настолько холодные, что Северный Ледовитый в сравнении с ними — курорт для пенсионеров.
Он посмотрел на меня. Прямо. Без эмоций. Без удивления. Просто как на неприятное воспоминание, которое внезапно материализовалось в полный рост.
В груди что-то дрогнуло.
Нет, не бабочки. У меня для них возраст не тот, да и не сезон. Но вот что-то… сместилось. Встрепенулось. Потому что он был… красивый. До обидного. До глупого. До «ну за что мне такое наказание?».
И что-то в его взгляде… было личным. Ледяным. Ломким. В нём не было вопросов — только выводы.
Он шагнул ближе. По палубе пронеслось напряжение, как гул далёкого грома.
— Какого чёрта ты здесь делаешь?
