Читать «Отверженная жена попаданка, или унесенные морем» — Кармен Луна онлайн
Страница 4 из 6
У двери я столкнулась с вахтенным. Он поколебался, но отступил: адмирал велел не выпускать нас, однако запрет явно не был рассчитан на женщину, которая просит лишь постоять у борта. Матрос остался у трапа, откуда видел и меня, и дверь каюты.
Я вышла на палубу босиком, не раздумывая.
Ступни почувствовали прохладу деревянных досок, как будто корабль принял меня в свои объятия. Небо висело над головой — чёрное, густое, как чернила, звёзды рассыпались по нему, как сахар на пригоршне черники. Ветер был мягкий, как шаль забытой бабушки, и пах не солью — а покоем. Тем самым, которого мне не хватало много лет.
Я встала у борта. Сжала письмо в руке. Оно было тёплым, почти живым.
Словно сейчас — скажи только нужные слова, и оно вспорхнёт в небо, в другое время, в другую жизнь.
Я закрыла глаза.
— Наденька…
Шёпот был тише ветра.
— Прости меня. Я так долго молчала. Я думала, что если не говорить — будет не так больно.
Глупая. О, какая же я была глупая…
Я не знала ни одной молитвы, подходящей к моменту.
И потому шептала то, что рождалось само, без святых цитат и церковных канонов:
— Будь там, где тебе тепло. Где тебя ждут. Где ты улыбаешься. И знай: я всё ещё… помню. Всё ещё люблю.
Письмо дрогнуло в пальцах. Я разжала руку.
Оно скользнуло в темноту, упало, как белая снежинка, как маленький призрак, как напоминание о том, что любовь всегда по-настоящему жива. Волны подхватили его — и забрали. Не спрашивая. Не обещая вернуть.
И тишина…
Потому что в эту пронзительно красивую, глубокую, почти сакральную минуту за моей спиной раздался топот.
Не просто шаги — целенаправленная походка великого хулигана.
Я обернулась — и, конечно же, там сидел Оскар.
На бочке. Как на троне. Важный, как губернатор в театре.
И, пока я только успела округлить глаза, эта демоническая тыква в шкуре примата вытащила из-за спины украденную у меня чернильницу — да не абы как, а с видом мстителя — и с диким воинственным визгом швырнула её за борт!
Плеск.
Бульк.
И абсолютная тишина.
— ОСКАР! — прошипела я, хватаясь за перила, — ты… ты… ты исчадие барочного ада!
— Ушёл бы ты к черту с таким пониманием ритуалов!
Он посмотрел на меня с глубокой, вселенской серьёзностью.
Повернулся.
И пошёл по канату — плавно, важно, грациозно, как святой покровитель хаоса, исполнивший свой долг.
Я смотрела ему вслед. Потом на воду. Потом снова на бочку.
И вдруг — рассмеялась. Тихо. В голос. С облегчением.
Потому что, возможно, именно это мне и было нужно.
Не только прощание.
Но и напоминание: жизнь продолжается.
И в ней — место для письма…
И для обезьяны.
Глава 5
Как я вообще выжила после всего этого — не спрашивайте. Но с утра у меня была одна-единственная цель: привести себя в порядок. Ну хотя бы на вид. Ну хотя бы снаружи. Ну хотя бы притвориться, что я не та самая женщина, которую позавчера выволокли из трюма с лицом варёного осетра и шизофазией в глазах.
С чего начинается день приличной дамы восемнадцатого века? Нет, не с кофе и мыслей о смысле жизни. С корсета. Корсет. Эта чудовищная конструкция из адских ремней и кружев, чьё существование может объяснить только мужчина с садистскими наклонностями и страстью к пыточным устройствам.
Я тянула шнуровку, как моряк канат во время шторма. Корсет шипел, натягивался, сопротивлялся, будто знал, что я — не его хозяйка. Он душил, сжимал, придавал талии осиную хрупкость и мозгу нехватку кислорода.
Я не одевалась — я воевала. Причём без союзников.
Юбки… Господи-Боже-и-Пресвятая-Петля-на-Парусах! Юбки были отдельной сущностью. Тяжёлые, капризные, многослойные, как лук, только без слёз, потому что плакать было уже поздно. Они отказывались подниматься, путались, топтались на месте и, кажется, шептали: «Ну-ну, выкуси, цивилизация двадцать первого века!»
Нижняя сорочка… Ах, это диво моды! Она сидела так, будто пыталась совершить самоубийство через меня. Падала, путалась, задиралась в самых неподходящих местах и намекала, что в этом мире я давно уже не в своей тарелке — скорее, в чужом фарфоре с золотым ободком.
И всё это — на фоне качки!
Палуба ходила под ногами, как пьяный джентльмен на балу. Мой таз стремился в одну сторону, плечи — в другую, и только остальная я пыталась держать центр тяжести и не повторить путь Титаника.
А теперь внимание: душа тут нет. Ни ванной, ни крана, ни даже проклятого тазика с лейкой. Умывание представляло собой танец с кувшином, тазиком, полотенцем, и всей линейкой русской лексики от «мать моя женщина» до «да чтоб ты лопнул, проклятый подол!»
Я ополоснулась как могла — то есть локально. И в процессе чуть не утопила свои же волосы. А они, надо сказать, были длинные, тяжёлые и явно не сговорчивые. Я не расчесывала их, я уговаривала. С материнской нежностью и угрозами.
Наконец, я, всё ещё живая, вся в мыле, воде и истерике, выпрямилась перед зеркалом — и увидела боевую княгиню в смятении.
Шея красная. Щёки румяные. Глаза яркие. Платье — на мне. Побеждённое. Безусловно.
Я стояла посреди каюты, тяжело дышала и сказала вслух, медленно, с выражением:
— Всё. Я капитулирую. Мода восемнадцатого века — победила.
Можно мне теперь просто халат, тапочки и плач в углу?
И в этот момент из-за шкафа, как по заказу, выглянула морда Оскара. Он кивнул. С сочувствием.
И я поняла: да, я точно на этом корабле не одна такая.
* * *
Юнга, принёсший завтрак, представился Йосиком. Он же устроил нам баню: отгородил угол палубы парусиной и натаскал воды. Лиза осталась за ширмой с куклой, а мальчишка обещал не подпускать матросов. Я понадеялась, что двенадцатилетний часовой сумеет справиться с целым флотом. Зря, наверное.
Когда я увидела эту бочку, первая мысль была: «Вы шутите, да?»
Вторая: «Они не шутят».
А третья, самая искренняя: «Где тут инструкции по эксплуатации этой посудины и в кого я могу кинуть мылом, если утону?»
На вид это было величественное нечто, с виду напоминающее то ли кадку для солений, то ли тот самый чан, в котором в сказках варят ведьм и забывают приправить. Дубовая, лоснится от старости, наполнена водой, подогретой до состояния «можно не умереть, но и не расслабиться», и стояла она на палубе с видом, будто собиралась участвовать в параде по случаю моего морального падения.
— Ваша баня, госпожа, — сказал юнга с таким видом, словно вручал мне бриллиантовую корону.
Я глянула на него. Потом на бочку. Потом на небо, в котором явно не хватало молнии, чтобы подтвердить драматизм момента.
— Конечно, — выдохнула я. — Только полотенце мне подайте… и, если не трудно, новый образ жизни.
Убедившись, что за ширмой никого нет, кроме Лизы, я сбросила платье, стиснула зубы, как перед холодной клизмой, и полезла в бочку.
Грациозно, как гусеница на льду.
С чувством, что сейчас случится или омовение, или открытие второго Мирового океана.
Вода обняла меня неожиданно приятно — горячо, с паром и ароматом трав, которых я не знала, но которым доверилась, как врачу-анестезиологу перед операцией.
Я осела по плечи, выдохнула — и впервые за всё это сумасшествие с попаданками, трюмами, адмиралами и обезьянами мне захотелось не думать. Просто — не думать.
Но стоило мне прикрыть глаза, как на затылке зашевелилось. Инстинкт. Тот самый, что у хирургов, матерей и женщин, бывших в браке.
Я приоткрыла один глаз. Потом второй. Потом резко повернула голову — и да, конечно.
Нет, формально-то одна. Но ощущения были, будто на меня уставился целый балкон театра — с биноклями, комментариями и фужером шампанского в каждой руке.
Где-то скрипнула мачта. Подозрительно скрипнула. Я прижала к груди колени, ощутив себя русалкой на сковородке.
— Так, — прошептала я. — Если где-то сейчас есть зрители, пусть знают: в следующую бочку я полезу уже с топором.
И да, это угроза.
Вода лениво пульсировала, пар обволакивал, но я всё ещё ощущала этот взгляд. Или два. Или десять.
Я глубже нырнула в воду, прижав к себе полотенце, как щит.
Умыться, сказала я себе. Просто умыться. Всё равно, что на палубе. Ну, подумаешь, XVIII век. Подумаешь, дыра между мирами. Подумаешь, бочка.
Я выдохнула, схватила мыло — и попыталась сосредоточиться.
Тело, каким бы чужим оно ни было, — всё ещё моё. А значит, моя забота. Моя крепость.
И, если надо, я отмою в нём не только грязь, но и прошлое.
И если кто-то сейчас подглядывает — пусть завидует.
Потому что я ещё никогда в жизни так отчаянно не стремилась стать собой. Хоть в бочке. Хоть под звёздами. Хоть с публикой.
Глава 6
Я приподняла голову. Осторожно, с видом кроткой нимфы, что просто моется в лесном источнике и вовсе не собирается закатывать истерику.
И вот он, видовой ряд. Над верхним краем парусины — головы. Несколько. И все как по заказу — мужские. С глазами в стиле «а чё, мы просто мимо шли». Один даже жевал что-то, чтобы создать иллюзию непричастности. Другой наклонился, будто у него что-то упало… куда-то прямо на мою сторону бочки.
И тут — вишенка на торт, свист.
Характерный. Такой, знаете, как в фильмах, когда женщина в купальнике проходит мимо стройки. Только я не в купальнике. Я в воде, мыле и ярости.
Я вскинула голову, как морская богиня, у которой отняли личное пространство и испортили ритуал омовения. В голосе моём было всё — гнев, сарказм, угроза и усталость врача после тридцатичасовой смены.
— Ещё раз свистнешь — сам будешь объяснять адмиралу, зачем сюда полез! — рявкнула я, сгорая от стыда и злости.
Головы тут же дёрнулись вниз.
Молчание.
Такое, что даже чайки, кажется, прекратили каркать.
Один из парусов слегка задрожал, и я поклялась — он покраснел. Да, не матрос. ПАРУС.
То ли от стыда, то ли от сочувствия.
Головы исчезли. Ворохом. С лёгким хлопком, как у фокусника, который понял, что финт не удался.
Я вдыхала. Медленно. Как дама, победившая флот с помощью слов и намёков на медицинские манипуляции.
Бочка качнулась, словно разделяя моё негодование.
— Вот и правильно, — выдохнула я, прижимая полотенце к груди. — Хоть что-то до вас доходит.
Я вздохнула.
Судя по всему, паровые ванны в этом мире — процедура публичная. Как казнь или коронация.