— Во сколько ушёл, старший сержант?
— Не ушёл, товарищ майор, — признал я.
Гурьянов положил обе ладони на стол.
— Что ты делал с шестьдесят третьей секунды по восемьдесят пятую?
— Снимал грунт у левого косяка, — доложил я.
— А зачем ты его снимал?
— Щуп упёрся во что-то твёрдое, и я стал разбирать.
Я почувствовал, как немеет лицо.
— Во что упёрся?
— В пустой ящик, — выговорил я.
— Громче говори, я не слышу.
— В пустой ящик из-под немецкого имущества, присыпанный обвалившимся накатом.
Гурьянов не изменился в лице.
— Ты его вскрыл?
— Так точно.
— На восьмидесятой секунде.
— Так точно.
— И на восемьдесят пятой ты был на площадке с тремя людьми.
— Так точно.
Он помолчал.
— Ковалёв, ты вчера вечером мне доложил про этот грунт.
— Так точно.
— Что ты мне сказал?
— Что вход трогали. Что грунт у левого косяка не оседал, а насыпан и придавлен.
— А я что сказал?
— Что дот брошен в августе и через него прошло полбригады.
— А ты?
— А я попросил разрешения прощупать перед постановкой.
Гурьянов кивнул.
— Перед постановкой, — повторил он. — То есть в шесть часов двенадцать минут утра шестнадцатого сентября. На объекте. Под работающим станковым. В девяноста секундах.
Он наклонился вперёд.
— А почему не вчера вечером?
Я стоял.
Вот об этом я не думал.
За те восемь часов, что прошли с подрыва, я передумал очень много всего. Я разложил эти девяносто секунд по одной и знал, где потерял каждую. Я знал, что надо было орать раньше на три секунды. Я знал, что надо было велеть Ерохину лежать, а не «назад».
А вот этого простого вопроса я себе не задал ни разу.
— Не знаю, товарищ майор.
— Знаешь ты, Ковалёв.
Я молчал.
— Ты вчера в девятнадцать ноль-ноль стоял у этого входа, — обронил Гурьянов. — У тебя было светло. Тихо. Никто по тебе не стрелял. Никакого счёта не было вообще.
Он поднял руку и загнул палец.
— Сколько времени тебе надо было, чтоб вскрыть этот ящик вчера?
— Минут двадцать, — прикинул я.
— У тебя было четырнадцать часов.
Он откинулся на табурете.
— Ты не медленный, Ковалёв. Ты просто выбрал делать медленно в единственные девяносто секунд за сутки, когда этого делать нельзя.
Я стоял и понимал, что он прав.
И что это, наверное, самая точная вещь, которую мне сказали за обе жизни.
— Товарищ майор, разрешите.
— Говори, слушаю.
— Я думал, что проверять надо перед работой. Я так работал три месяца. Перед тем как ставить — проверь.
— И что дальше?
— И я не сообразил, что «перед работой» и «на работе» — это теперь разные сутки.
Гурьянов долго на меня смотрел.
— Вот, — обронил он. — Вот теперь ты сказал.
Он поднялся.
— Приказом по батальону с сегодняшнего числа отстраняешься от командования взводом. Взвод примет ефрейтор Ткаченко, когда отлежится. Ты поступаешь в распоряжение начальника штаба батальона.
— Есть сдать взвод.
— Оружие сдавать не будешь, это не арест.
— Понял вас.
— Свободен, иди.
Я вышел.
Луконин догнал меня у сосны.
Он остановился передо мной — на голову выше, с двумя орденами, — и на лице у него не было ничего. Совсем ничего.
— Я вышел на семьдесят восьмой.
— Я знаю.
— Я всё сделал правильно.
— Я знаю, Луконин.
— Так какого… — он замолчал. Отвернулся. Постоял, глядя куда-то на бугор, где стоял дот номер два. — У меня третий. Третий за войну, кого я своим зарядом.
Он повернулся ко мне.
— Ты понимаешь, что я теперь буду про это думать? Всю жизнь. Хотя я всё сделал правильно.
— Понимаю, Луконин.
— Ни хрена ты не понимаешь.
Он пошёл прочь.
Прошёл шагов пять, остановился и вернулся.
— Ковалёв, ты давно в этом деле?
— С июня. Три месяца.
Луконин уставился на меня.
— Три месяца, — повторил он. — А до июня ты кем был?
— Никем. Ящики таскал.
Он постоял, разглядывая меня так, будто увидел впервые.
— И ты за три месяца дошёл до того, что вход щупаешь, покамест все мимо ходят? И четвёрку по номерам разложил?
— Выходит, дошёл.
Луконин потёр лоб ладонью.
— Знаешь, чего я не пойму? — произнес он. — Я не пойму, как у человека может быть три месяца стажа и при этом тридцать лет привычек.
Он поглядел на меня.
— У тебя, минёр, руки старые. Я это на второй день заметил, а сообразить не мог.
Я молчал.
— Ладно, — заключил Луконин. — Не хочешь — не говори. У нас тут половина чего-нибудь не говорит.
Он снова пошёл.
На на пятом шаге вновь обернулся
— Ковалёв. Ты вчера правильно проверял.
— Чего правильно?
— Вход. Ты правильно, что полез. У нас в июле под Спас-Деменском в таком же тамбуре сидело двенадцать кило, и мы его вскрывали двое суток.
Он сплюнул.
— Всё правильно, — обронил он. — Только не тогда.
Глава 4
В распоряжении начальника штаба батальона я пробыл девять суток.
Начальником штаба был капитан Ляшко — маленький, круглый, вечно потный человек лет сорока, который никогда не повышал голоса и никогда никому не смотрел в глаза.
Он принял меня в первый же день, поглядел куда-то поверх моего плеча и обронил:
