Четвёртая: он встал.
Он встал в полный рост, потому что за шесть дней я его научил: если сказано «назад», ты не ползёшь, ты идёшь. В нагруднике не ползают.
Он выпрямился, и в этот момент в двадцати шести метрах справа сработал заряд Луконина.
Меня не задело совсем.
Вот что надо сказать сразу, потому что это и есть главное.
Я лежал у левого косяка, на животе, ниже всех — снимал землю руками и был вжат в грунт настолько, насколько позволял нагрудник.
Ткаченко лежал в двух метрах, за поворотом хода сообщения.
Гладышев был у бруствера, тоже лёжа.
Ерохин стоял.
Двадцать шесть метров и земляная насыпь между — этого хватило бы всем нам, если бы все были внизу.
Я поднялся через несколько секунд.
Сперва не понял, почему в ушах так тихо. Потом сообразил, что не тихо, а наоборот — что там сплошной ровный звон и что я в нём сижу, как в вате.
Ткаченко шевелился и беззвучно кричал.
Гладышев лежал на боку, поджав ноги, и держался за бедро.
Ерохин лежал в четырёх шагах от тамбура, лицом вниз, там, где его положило.
Я подполз.
Дальше не буду.
Скажу только, что нагрудник на нём был целый. Вообще целый, без единой вмятины. Осколки, которые прошли, шли выше — там, где брони нет, потому что там шея и лицо.
Я снял с него нагрудник.
Зачем — не знаю. Потому что надо было что-то делать руками.
Потом сел рядом и просидел, пока не пришли.
Гладышева увезли в медсанвзвод, и он выжил.
Потерял часть бедренной мышцы и до конца жизни хромал, но выжил, и я потом получил от него два письма — одно в сорок четвёртом и одно в шестьдесят третьем, из Череповца.
Ткаченко контузило. Он отлежался за пять суток и вернулся в строй.
Ерохину Ивану Петровичу было девятнадцать лет. Родом он был из Тамбовской области, призван в марте, в бригаде с июля.
Столько же, сколько мне по бумагам.
Про то, что было между взрывом и разбором, я помнил кусками.
Помнил, как ко мне подошёл Луконин.
Он подошёл первым, раньше санитаров, раньше Гурьянова, — он бежал двадцать шесть метров и добежал за несколько секунд, что при его весе и в нагруднике вообще-то невозможно.
Остановился, посмотрел на Ерохина, потом на меня.
И ничего не сказал.
Постоял, повернулся и пошёл обратно к своей группе — очень прямо, не оглядываясь.
Помню, как кто-то принёс плащ-палатку.
Помню, как сидел на бруствере и держал в руках нагрудник Ерохина — целый, чистый, без единой вмятины, и как ко мне подошёл санитар и попытался его забрать, а я не отдал.
Отдал через полчаса, старшине роты.
Тот принял его, повертел в руках, поглядел на просвет — зачем-то, будто там могла быть трещина, — и вздохнул.
— Целый нагрудник-то.
— Целый, ни вмятины.
— Оно, завсегда так, — обронил старшина, укладывая нагрудник в кузов. — Он от осколка держит, а осколок в него не попадает. Он в шею идёт или в лицо.
Он поправил ключи на поясе.
— Мы про это комбригу второй месяц пишем. Чтоб воротник какой сделали или подшлемник железный. А нам отвечают, что образец утверждён и менять не положено.
Он захлопнул борт.
— Ты руки-то разожми. У тебя костяшки белые.
Ерохина хоронили в тот же день, к вечеру, у подножия бугра, вместе с бойцом из первого батальона, который погиб накануне на другом доте.
Копали в три лопаты, в глине, и копали долго.
Гурьянов сказал четыре фразы — коротко, по-уставному, без единого лишнего слова.
Он, я потом узнал, говорил над каждым и говорил всегда одно и то же, слово в слово, потому что считал, что подбирать слова тут нечестно: у одного выйдет складнее, у другого хуже, а лежат они одинаково.
Столбик поставили сразу, ещё до того, как засыпали, — сколоченный из доски, с жестянкой от консервной банки, на которой чем-то острым были нацарапаны фамилия, инициалы и две даты.
Царапал старшина роты. У него это выходило быстро и ровно, и я потом сообразил, что он это делает не в первый раз и что жестянки у него, вероятно, заготовлены впрок.
Взвод стоял.
Я стоял с краю, потому что был уже не командир взвода, а никто, и место мне было с краю.
После, когда все разошлись, ко мне подошёл Ткаченко.
Он ещё качался после контузии и держался рукой за колесо полуторки.
— Товарищ старший сержант.
— Я тебе не товарищ старший сержант, — поправил я. — Я в распоряжении начштаба.
— Ну а как?
— Никак. Просто говори.
Он потоптался.
— Взвод просил вам передать.
— Что передать?
— Что взвод не считает, что вы виноваты.
Я поглядел на него.
Он стоял, держась за колесо, бледный, с обгорелой щекой и с новой ссадиной через лоб, и говорил явно заготовленное — не своё, а составленное сообща, у костра, пока я сидел на бруствере.
— Ткаченко, скажи взводу спасибо. И скажи, что они неправы.
Он моргнул.
— Дык мы ж…
— Я его послал за вешками по проверенной полосе, — обронил я. — Тьфу. Не так.
Я остановился, потому что сказал не то.
Никаких вешек тут не было, и полосы не было. Это было в июле, за шестьсот километров отсюда, и того мальчишку звали Гриша.
А этого звали Ваня.
— Я велел ему «назад», — выговорил я заново. — И я же его перед тем шесть дней учил, что «назад» — это идти, а не ползти. Он выполнил то, чему я его научил.
Ткаченко долго молчал.
— Так это ж правильно, — обронил он наконец. — В нагруднике не ползают.
— Правильно, не поспоришь.
— Так а как надо было?
И вот тут я не нашёл что ответить.
Потому что ответа не было. Ползти в нагруднике нельзя. Лежать под чужим зарядом нельзя. Оставаться на площадке после белого флажка нельзя.
Всё, что можно было сделать, надо было сделать за четырнадцать часов до этого.
— Никак не надо было, — обронил я. — Надо было вчера.
***
Разбор был в тот же день, в четырнадцать ноль-ноль.
Гурьянов вызвал троих: меня, Луконина и хронометриста.
Мы стояли в его палатке. Он сидел.
— Хронометрист. Доложи.
Боец — молодой, с мокрым лбом — стал докладывать по своим записям.
Красный флажок — сорок пять ровно. Белый — восемьдесят пять ровно. Луконин на площадке был с пятьдесят восьмой по семьдесят восьмую секунду. Подрыв — девяносто две и три десятых.
— Луконин. Твои претензии?
— Никаких, товарищ майор, — отчеканил Луконин.
— Ты ушёл вовремя?
— На семьдесят восьмой, — доложил он. — За семь секунд до нормы.
— Свободен, Луконин.
Луконин не двинулся.
— Товарищ майор, разрешите остаться, — попросил он.
Гурьянов кивнул.
— Ковалёв. Во сколько ты был на площадке?
— В пятьдесят две, — доложил я.
— Во сколько должен был уйти?
— В восемьдесят пять.
— Во сколько ушёл?
Я молчал.
