Читать «Сапер. Панцирная пехота» — Денис Громов онлайн
Страница 21 из 34
Она встала высоко и повисла, и я в первый раз увидел Днепр целиком — семьсот метров чёрной воды в белом свете, и на этой воде десятки чёрных точек, растянутых широкой дугой, и все они шли к правому берегу.
Они были в трёхстах метрах от него.
А потом всё началось.
Про то, что было следующие сорок минут, я рассказывать не берусь, потому что я стоял на левом берегу и видел это со стороны, а со стороны такое выглядит совсем не тем, как оно было на самом деле.
Со стороны это выглядело красиво.
Правый берег осветился по всей длине — вспышками, короткими и частыми. По воде пошли фонтаны, и фонтаны были маленькие, аккуратные, будто в реку кидали камешки.
Между фонтанами шли лодки.
Некоторые останавливались и оставались стоять на месте, и я не сразу понял, что это значит, а когда понял, у меня похолодели руки.
Ракеты вешали одну за другой, и в промежутках наступала полная темнота, и в темноте с реки шёл звук, которого я до того не слышал ни разу.
Кричали на воде.
Кричали далеко, метров за четыреста, и голоса шли по воде без всякого искажения — так, будто человек кричал в двадцати шагах.
Рядом со мной стоял Ляшко.
Он стоял неподвижно, в мокрой шинели, и всё время протирал ладонью лицо, хотя это не помогало, потому что дождь шёл не переставая.
— Товарищ капитан.
Он не ответил.
— Товарищ капитан, разрешите обратиться, — окликнул я.
— А? — он повернулся. — Да. Что?
— Разрешите взять четверых и выйти на воду. С шестами и с верёвкой.
— Это зачем ещё?
— Людей подбирать.
Ляшко поглядел на меня, и я увидел, что он ничего не соображает — совсем, вообще, что он стоит тут третий час и что у него внутри всё выключилось.
— Не разрешаю, — обронил он.
— Товарищ капитан, там люди в воде, — не отступил я.
— Не разрешаю, Ковалёв, — отрезал он. — У нас средства ограничены. Каждая лодка учтена.
Он снова стал глядеть на реку.
Я постоял секунд десять.
Потом пошёл вдоль берега, нашёл старшину роты — того самого, с ключами, — и объяснил ему в трёх словах.
Он выслушал, поглядел на реку и молча пошёл со мной.
Мы взяли четверых из хозяйственной команды, две лодки из тех, что готовили на второй рейс, шесты, верёвку и багор.
И вышли.
Про эти два часа я вспоминаю чаще, чем про многое другое.
Мы не гребли к тому берегу. Мы шли вдоль, метрах в двухстах от нашего, поперёк течения, и высматривали.
Течение сносило всё вниз, и всё, что было на воде, рано или поздно оказывалось в нашей полосе.
Дождь к тому времени стих, и это оказалось хуже: над водой встал туман, и в тумане не было видно ничего дальше двадцати метров.
Мы шли на слух.
Гребли по трое, четвёртый стоял на носу с багром и слушал.
Слушать надо было не крик — крик слышен и так. Слушать надо было другое: плеск, который не похож на волну.
Волна на реке плещет ровно и в одном ритме. А человек в воде плещет неровно, коротко, с задержками, и этот звук ни с чем не спутаешь, если раз услышал.
Мы вытащили одиннадцать человек.
Из них четверо были живые.
Первого мы взяли на двадцатой минуте — он держался за весло и был уже почти без сознания, и когда его втащили в лодку, он вцепился в борт так, что потом разжимали вдвоём.
Второго и третьего вытащили вместе — они держались друг за друга, и один был ранен, и второй его держал.
Четвёртого нашли по звуку.
Он не кричал. Он свистел — тонко, коротко, с перерывами, — и я потом узнал, что он свистел час двадцать, потому что кричать уже не мог.
Ему было девятнадцать лет, он был из третьего батальона, и я его больше никогда не видел.
Остальных семерых мы тоже подняли.
Их поднимали потому, что оставлять на воде нельзя, и потому, что старшина обронил: «Не бросим, ребята, они ж потом вниз уйдут».
Уже к концу, часам к трём, мы наткнулись на лодку.
Она шла кверху днищем, медленно, кормой вперёд, и её несло вниз по течению.
Мы подошли и стали её обходить.
И вот тут человек на носу — молодой боец из хозяйственной команды, фамилии не помню — вдруг сказал:
— Стучит там, — выдохнул он.
Все замерли.
Под днищем стучало.
Не ровно, не как о борт, а короткими сериями по три-четыре удара, и между сериями были долгие паузы.
Он был там уже часа полтора. Под перевёрнутой лодкой остаётся воздух, и в этом пузыре человек может продержаться очень долго, если не запаникует и не начнёт нырять наружу.
Он не запаниковал. Он сообразил, что воздух под днищем есть, и остался в нём.
Мы перевернули лодку в четыре руки, и он вывалился в воду, и мы его подняли, и он не мог говорить минут пять, а потом первое, что сказал, было:
— Я стучал по три, — выговорил он. — По три и жду. Я думал, вы поймёте, что не само.
Звали его Аникеев Пётр, был он из третьего батальона, и он потом дошёл до Германии.
Я это знаю, потому что он мне писал.
К четырём утра с того берега пришло известие.
Пришло не по радио — радио утонуло вместе с лодкой, — а пришёл человек.
Он приплыл обратно.
Семьсот метров, в форме, без нагрудника, который он сбросил в воде, и приплыл он не потому, что струсил, а потому, что его послали.
Его вытащили метрах в двухстах ниже по течению, и он полчаса не мог говорить, а потом сказал.
Первая волна зацепилась.
Не вся. Из двадцати двух лодок батальона до того берега дошли одиннадцать. Из четырёхсот человек первого рейса на правый берег вышли около ста семидесяти, и из них примерно тридцать были ранены.
Они взяли урез в двух местах и поднялись на средний ярус в одном.
И держались.
— Кто там старший? — спросил Гурьянов.
Пловец сидел на песке, завёрнутый в три шинели, и его трясло так, что стучали зубы.
— Капитан Севрюк, — доложил он. — Живой, ранен в руку, командует.
— А Луконин?
Пловец помотал головой.
— Не знаю, — помотал он головой. — Первый батальон левее нас, метров на четыреста. Мы с ними не сошлись.
Гурьянов повернулся ко мне.
— Ковалёв, слушай сюда.
— Слушаю, товарищ майор.
— Вторым рейсом пойдёшь первым, — скомандовал он и больше не говоря ни слова ушел.
***
Перед вторым рейсом Гурьянов подошёл ко мне сам.
Он был мокрый насквозь, небритый третьи сутки, и от него пахло смолой.
— Ковалёв, погоди.
— Слушаю вас.
— Ты ночью на воду выходил.
Я молчал.
— Кто разрешил?
— Никто, товарищ майор.
— Ляшко тебе запретил.
— Так точно.
Гурьянов помолчал.
— Сколько вытащили?
— Одиннадцать. Живых пятеро, с последним.
Он поглядел на реку, над которой уже начинало сереть.
— Значит, так, — обронил он. — Официально: я тебе за самовольство объявляю выговор. Устно. Ляшко я скажу, что вопрос закрыт.
— Есть выговор, товарищ майор.
— А неофициально…
Он замолчал и минуты полторы глядел на воду.
— Я им вчера в яме дал слово, что подбирать будут, — выговорил он наконец. — Дал слово девяти командирам, и они его своим людям передали. А организовать это я не мог, потому что у меня все лодки под второй рейс, и я это знал, когда обещал.