Читать «Сапер. Панцирная пехота» — Денис Громов онлайн
Страница 22 из 34
Он поглядел на меня.
— Так что ты нынче ночью не за себя работал. Ты за меня работал, — добавил он, а затем посмотрел на меня таким взглядом, что у меня сердце кольнуло.
В мое время о таких людях говорили «Дединсайд» или по нашему «Мертв внутри».
Вот именно такой взгляд у него и был.
***
Мы пошли в шесть утра, в темноте перед рассветом.
Одиннадцать лодок и два плота из бочек — всё, что осталось на батальон.
Я сидел на носу третьей лодки и вычерпывал воду каской, потому что лодку мы законопатили в спешке и она текла.
И вот тут я вспомнил того немолодого бойца из ямы под брезентом.
«Как на воду сядешь — гляди не на тот берег, а в лодку. На тот берег глядеть — с ума сойдёшь. Он же не приближается».
Он не приближался.
Мы гребли, и гребли восемь человек, и лодка шла, и это было слышно по звуку воды под носом. А берег стоял на месте.
Я вычерпывал.
Каска входила в воду на дне, зачерпывала литра полтора и выливалась за борт, и я делал это, наверное, раз двести, и это было единственное, что удерживало меня от того, чтоб поднять голову.
Ракету повесили на середине.
Я поднял голову, потому что не поднять было невозможно.
Берег был в трёхстах метрах.
Он стоял стеной — чёрной, мокрой, отвесной, — и по всей его высоте не было видно ни одного человека, ни одной вспышки, ничего.
А внизу, у самой воды, лежали лодки.
Не плыли — лежали. Штук пять или шесть, выброшенные на урез, перевёрнутые, и рядом с ними что-то темнело на песке.
— Не глядеть! — заорал старшина роты с кормы, перекрывая всё. — Не глядеть, я сказал! Грести!
Мы гребли.
По нам начали бить на двухстах метрах.
Первая очередь прошла высоко — я слышал, как она ушла куда-то за спину, в воду. Вторая легла по воде впереди, и по борту защёлкало.
Кто-то на корме коротко вскрикнул и замолчал.
— Сильней! — надрывался старшина. — Сильней, братцы! Тут уже близко! Тут уже вода мелкая!
Вода была не мелкая. До дна было метров пять.
Он врал, и врал правильно, потому что человеку нужно знать, что мелко.
На сотне метров нас развернуло.
Не от попадания — от того, что двое на левом борту перестали грести одновременно, и лодку понесло боком.
Я бросил каску и полез на их место.
Что было дальше, я помню плохо и не по порядку.
Помню, как схватился за весло, которое было мокрое и не держалось в руках.
Помню, как рядом сел старшина и стал грести вторым, и как мы с ним попали в такт с третьего гребка.
Помню, как днище чиркнуло по песку.
И помню, как я перевалился через борт в воду, которая оказалась по грудь и ледяная, и как эта вода вышибла из меня весь воздух.
***
Мы вышли на урез в шесть сорок.
Из одиннадцати лодок дошли восемь.
Урез был шириной метров в пять — узкая полоса мокрого песка с галькой, и на ней уже лежало то, что осталось от первой волны.
Я не буду это описывать.
Скажу только, что по этой полосе надо было идти, потому что другой не было, и что все шли, и что никто не глядел под ноги дольше, чем требовалось, чтобы не споткнуться.
А ещё скажу, что там было холодно.
Вот этого я не ожидал совсем.
Я думал, что на войне бывает страшно, тяжело, больно — я был ко всему этому более или менее готов. А оказалось, что первое и самое сильное ощущение на захваченном плацдарме — это холод.
Мы вышли из воды в шесть сорок утра второго октября. Температура была градусов восемь. Мокрые все с головы до ног, ветер с реки, и укрыться негде, потому что весь берег простреливается сверху.
К восьми утра у меня зуб на зуб не попадал, и у всех остальных тоже, и это мешало работать сильнее, чем немец.
Гладышев, найденный мной на урезе живым и целым, сидел под обрывом и трясся так, что я решил, что он ранен.
— Гладышев, куда тебе попало?
— Н-никуда не п-попало. Х-холодно просто.
Он поглядел на меня и вдруг обозлился.
— Т-товарищ старший сержант, я на к-кладбище в январе к-копал! В м-мороз! И не т-тряс-ся!
— В январе ты сухой был.
Он подумал.
— В-верно, — согласился он и перестал злиться.
***
Дальше начиналась осыпь.
И вот тут, стоя по колено в воде, под берегом, который поднимался надо мной на сорок метров, я в первый раз за трое суток порадовался тому, что мы двое суток таскали глину.
Потому что она была точно такая, как на моем макете.
Не похожая — точно такая же. Мокрая рыжая глина с песчаными прослойками, которая держит нажим и не держит опору, и по которой надо идти носком, сразу перенося вес.
Я это знал.
И девяносто два человека, прошедшие через наш обрыв, тоже это знали.
— Первое отделение — за мной! — заорал кто-то слева, и я узнал голос Ткаченко. Он был живой, и у меня внутри что-то отпустило.
— Ткаченко, ты живой?!
— Тут я, живой!
— Держи левее! Там осыпь сухая, она поедет!
— Понял, беру левее!
Он не спросил, откуда я знаю.
Он просто взял левее, и его отделение пошло за ним, и они прошли.
Первый ярус мы взяли к семи.
Не мы — те, кто пришёл первой волной; они его взяли ещё ночью и держали шесть часов. Мы просто поднялись к ним.
Немецкая траншея нижнего яруса шла вдоль склона метров на двести и была вырыта на совесть.
Полный профиль, стенки укреплены плетнём из лозы, дно выложено жердями, чтоб не разъезжалось. Через каждые двадцать метров — ниша, в нише сухо и лежит солома.
Я потом много раз видел немецкие траншеи и всякий раз думал одно и то же: они копают, как строят дом.
Наши копают как могут и сколько дадут времени.
В нишах ещё оставалось ихнее: пустые консервные банки, сложенные аккуратной стопкой, обрывок газеты, чей-то шерстяной носок, аккуратно заштопанный на пятке.
И на стенке одной из ниш, выцарапанное чем-то острым, стояло имя и дата: «Willi 6.43».
Кто-то из наших уже пририсовал под ним матерное слово по-русски.
Севрюк сидел в третьей нише от края, привалившись к стенке, с рукой на перевязи из чужой рубахи.
Он был серый.
— Ковалёв? — не поверил он, подняв голову. — Ты откуда?
— Второй рейс, товарищ капитан, — доложил я.
— Сколько вас?
— Восемь лодок дошло, — доложил я. — Человек шестьдесят.
Он закрыл глаза.
— Шестьдесят, — повторил он. — Ну хоть шестьдесят.
Он открыл глаза и поглядел на меня.
— Ты сапёр?
— Так точно.
— Тогда слушай сюда, — потребовал он. — И слушай внимательно, потому что я это тебе один раз скажу.
Он подтянулся выше по стенке.
— Мы тут с ночи, — начал он. — Мы взяли нижний ярус и подняться выше не можем.
— А почему не можете?
— Потому что там наверху проволока, а перед проволокой поле, — Севрюк мотнул головой вверх. — Мы туда трижды ходили. Первый раз восемь человек, второй раз шесть, третий раз четверо.
— И что вышло?
— И никто не дошёл.
Я поглядел вверх.
Отсюда, из траншеи, было видно метров на двадцать — дальше склон шёл круче и всё закрывал.
— Товарищ капитан. А ходили как?
— Что «как»?