Я промолчал.
— И записку про указания по производству работ, июльскую. Тоже вашу.
Я повернулся к нему.
— Товарищ подполковник, там нет моей фамилии.
— Там нет, — согласился Астахов. — А в сопроводительном письме есть. Капитан Северцев из тринадцатой армии писал сопроводительное от руки и фамилию указал.
Он захлопнул блокнот.
— Он, между прочим, в сентябре получил майора.
Я сидел на бруствере немецкой траншеи, над Днепром, на четвёртые сутки после переправы, и почему-то самым сильным чувством в тот момент была радость за Северцева.
Совершенно неуместная, тихая и очень тёплая.
— Он жив?
— Жив и здоров, — подтвердил подполковник. — Служит там же. Мне про вас, собственно, он и написал, когда узнал, что я еду на этот участок.
Он поглядел на реку.
— Ковалёв, я вам сейчас задам один вопрос, а вы отвечайте не спеша.
— Слушаю, товарищ подполковник.
— Вот вы за лето написали две бумаги, и обе оказались дельные. Скажите мне: почему их писать больше некому?
Я подумал.
Долго — минуты три, и Астахов не торопил.
— Потому что тот, кто может написать, не имеет времени, — выговорил я наконец. — А у кого есть время, тот не был на объекте.
— Что ещё?
— И потому, что писать нечем и некогда. У нас в батальоне бумага — это дефицит, товарищ подполковник. Мне в июне первые двадцать листов подарил капитан Северцев из своего запаса. До этого я чертил на обёртке от концентрата.
Астахов молчал.
— И ещё, — прибавил я. — Ежели человек напишет, как оно было на самом деле, — у него будут неприятности. Потому что «как было на самом деле» почти всегда означает, что кто-то работал неправильно.
— Например, у кого?
— Например, у командира батальона, — обронил я. — Или сам пишущий.
Подполковник повернулся ко мне.
— Вы про себя?
— Про себя, товарищ подполковник. Я в июле написал, что человек погиб по моей вине, потому что я прошёл полосу вчетверо быстрее нормы.
— И что вам за это было?
— Ничего мне за это не было.
— Вот именно, — заключил Астахов. — И это, Ковалёв, хуже всего.
Он поднялся и отряхнул шинель.
— Значит, так. Я тут пробуду четверо суток и уеду. За эти четверо суток вы мне соберёте всё, что у вас есть.
— Что именно, товарищ подполковник?
— Всё, — повторил он. — Записки, тетрадь, черновики, цифры. Хоть на обёртке от концентрата.
Он застегнул шинель.
— И вот ещё что. Я вас не хвалить приехал.
— Я понимаю.
— Не понимаешь, — покачал он головой. — Я приехал потому, что за сентябрь по трём фронтам при форсировании рек инженерные части потеряли столько людей, что цифру мне запретили называть вслух.
Он поглядел на меня.
— И половина этих потерь — не от огня. Половина — от того, что люди не умели того, чему их никто не учил.
Он пошёл по траншее и обернулся:
— Так что собирайте. Мне нужна не ваша храбрость, Ковалёв. Мне нужны ваши семь уступов и наклонные колья.
Собирал я двое суток.
Собирать оказалось нечего.
То есть в голове было много, а на бумаге — почти ничего: тетрадь с двадцатью пятью пунктами «чего делать нельзя», двенадцать страниц про склон и обрывки записей на всём, что подворачивалось под руку.
И я сел писать заново.
Писал в блиндаже, при коптилке из снарядной гильзы, по ночам, потому что днём работал со всеми.
Ткаченко приносил мне кипяток и сидел рядом.
— Товарищ старший сержант, а можно вопрос?
— Спрашивай.
— Вы вот пишете, а сами через месяц уедете.
Я поднял голову.
— С чего ты взял, что уеду?
— Дык весь батальон говорит, — пожал плечами Ткаченко. — Говорят, вас в штаб бригады забирают.
— Забирают, верно.
— Ну вот.
Он помолчал, глядя на коптилку.
— И чего нам с этого?
Вопрос был правильный, и я на него в тот момент ответить не смог.
Потому что от моих двенадцати страниц конкретному Ткаченко, конкретному Гладышеву и конкретному Кузьмину не было ровным счётом ничего.
Бумага работает медленно. Она уходит наверх, где её читают, потом её переписывают казённым языком, потом печатают, потом рассылают, и через три месяца она возвращается вниз — уже без фамилий и без половины смысла.
А люди гибнут сейчас.
— Ткаченко, скажи мне вот что.
— Слушаю.
— Ты когда взвод принял, я тебе про счёт вслух говорил. Помнишь?
— Помню. Мы его ведём.
— А чего ещё ведёте?
Он стал загибать пальцы.
— Узел ваш вяжем. Номера по порядку, и кто кого сменяет. Кричим одно слово, ежели чего не то.
— На обрыве кто первым лезет?
— Кто ловчее. У нас Кузьмин лезет, он лёгкий.
— А кто решил, что Кузьмин?
Ткаченко подумал.
— Дык мы решили. Промеж себя.
— Вот, — обронил я. — Вот это и есть ответ на твой вопрос.
Он не понял, и я объяснил.
Бумага уйдёт наверх и вернётся через три месяца. А то, что взвод решил промеж себя, работает завтра утром.
И моя работа теперь не в том, чтоб написать бумагу, а в том, чтоб в каждом взводе бригады люди начали решать промеж себя.
— Дык это ж как? — не понял Ткаченко. — Мы ж не станем всей бригаде объяснять.
— Не станем, — согласился я. — А ты станешь.
Он уставился на меня.
— Это я-то стану?
— Ты, Ткаченко. Ты и Кузьмин, и Гладышев. Вы через месяц пойдёте в другие взводы командирами отделений, потому что в бригаде некомплект и вас растащат по подразделениям.
Он открыл рот.
— Дык я не хочу в другой взвод!
— А тебя не спросят.
Я отложил карандаш.
— Вот и подумай, чего ты туда принесёшь, кроме автомата.
***
Астахов уехал одиннадцатого октября.
Я отдал ему всё: восемнадцать страниц, тетрадь и отдельно — список из девяти вопросов, которые за месяц накопились у меня и на которые я не знал ответа.
Он пролистал список последним и на нём остановился.
— Это что?
— Вопросы, товарищ подполковник. То, чего я не понимаю.
— Например какой?
— Например, четвёртый, — я показал. — «Почему при подъёме по глине человек садится на пятки, хотя это гарантированно приводит к срыву? Инстинкт или ошибка обучения?»
Астахов прочитал и поглядел на меня.
— Ковалёв, вы понимаете, что это не вопрос сапёра?
— А чей?
— Это вопрос человека, который придумывает, как учить, — обронил он. — Сапёр спрашивает «как сделать». А вы спрашиваете «почему у людей не выходит».
