— Ниже — устойчивей на твёрдом, — ответил я. — А на глине пятка режет мокрый слой и уходит. Ты сел и сам себя спустил.
Он поглядел на свои ладони.
— И чего надо было?
— Встать на носки и не двигаться три секунды. Она держит три секунды, за это время можно перенести вес.
— А ежели не удержит?
— Тогда съедешь, — не стал я обманывать. — Только съедешь на полметра, а не на полтора.
Он полез второй раз.
Проехал, встал на носки, замер — и удержался.
И вот тут вся семёрка перестала быть злой.
Дальше пошло легче.
За шесть дней через этот кусок склона прошли семнадцать человек луконинской роты, потом двадцать из нашего батальона, потом стали приходить чужие — из стрелковой дивизии, потому что им тоже надо было ходить вверх-вниз по этому берегу с ящиками.
К десятому числу я перестал считать.
Занятия шли по два часа на рассвете, покамест немецкая авиация не летала, и никакого приказа на них так и не было.
Севрюк про них знал и молчал.
А один раз пришёл и просидел на камне у воды всё занятие, не вмешиваясь, и ушёл, ничего не сказав.
***
Шестого числа меня вызвал Гурьянов.
Он переправился накануне ночью и разместился в немецком блиндаже среднего яруса — там, где до нас сидел наблюдатель.
Блиндаж был хороший: накат в три слоя, сухо, и на стене осталась приколотая кнопкой открытка с видом какого-то города с башней.
Гурьянов её не снял.
— Ковалёв, садись, — приказа он.
Я сел на снарядный ящик.
Комбат был чисто выбрит, что после четырёх суток на плацдарме выглядело почти вызывающе, и от него пахло мылом.
— Ты бумагу писал? — начал он.
— Писал, товарищ майор. Лейтенанту из разведотдела, в ночь на третье.
— Я её читал, — сообщил он.
Он выложил на ящик стопку листов.
Моих — я узнал почерк и кривые строчки.
— Двенадцать страниц, — обронил Гурьянов. — Про склон, про верёвку, про колья, про то, сколько чего надо на батальон. Я вчера показал комбригу.
— И что комбриг?
— И комбриг спросил, кто такой Ковалёв.
Он побарабанил пальцами по стопке.
— А я ему ответил, что Ковалёв у меня отстранён от командования взводом с шестнадцатого сентября.
Я молчал.
— Он спросил за что, — продолжал комбат.
— И что вы сказали?
— Правду сказал, — не стал смягчать Гурьянов. — Что человек полез проверять вход на восьмидесятой секунде и что у меня из-за этого один двухсотый.
Он помолчал.
— И знаешь, что мне комбриг ответил?
— Не знаю.
— Он спросил: а тот вход был минирован?
Я поднял голову.
— Не был, товарищ майор, — доложил я. — Там пустой ящик лежал.
— Вот и я так ответил, — обронил Гурьянов. — А он мне на это: значит, у вас, майор, боец проверил там, где никто не проверял, и не нашёл ничего. И вы его за это сняли.
Он откинулся к стенке блиндажа.
— Я ему стал объяснять про счёт. Про то, что на объекте счёт общий и что он его сорвал.
— И что комбриг?
— А комбриг сказал, что я прав, — Гурьянов невесело усмехнулся. — И что он бы снял тоже. И что теперь надо решить, чего с тобой делать дальше, потому что человек, который написал вот это, — он постучал по стопке. — У него в бригаде один.
Он выпрямился.
— Приказом по бригаде с седьмого октября создаётся при штабе бригады группа по изучению опыта инженерного обеспечения.
— Чего создаётся? — не понял я.
— Группа, — повторил он. — Три человека: старший лейтенант из разведотдела, писарь и ты.
Я сидел и соображал.
— Товарищ майор, а чем эта группа занимается?
— Тем же, чем ты последний месяц занимаешься, — ответил комбат. — Ходишь, глядишь, считаешь, пишешь бумаги. Только теперь по всей бригаде, а не по одному взводу.
Он придвинул мне стопку.
— И вот тебе первое, что я тебе скажу как твой бывший комбат, покамест ты ещё мой.
— Слушаю вас.
— Не соглашайся сразу.
Я поглядел на него.
— Почему, товарищ майор?
Гурьянов встал и прошёлся по блиндажу — три шага туда, три обратно.
— Потому что через месяц ты будешь ходить по батальонам с блокнотом, — выговорил он. — И для всех ты будешь штабной. Который приезжает, глядит и уезжает. И тебе будут врать.
— Мне и сейчас врут.
— Тебе сейчас не врут, — не принял он возражения. — Тебе сейчас говорят как есть, потому что ты лазал с ними по глине и они это видели.
Он остановился.
— А через месяц ты будешь чужой. И тогда все твои бумаги будут писаться по чужим словам, а не по своим глазам.
Я подумал.
— Товарищ майор, а что вы предлагаете?
— Просись, чтоб тебя оставили на довольствии в батальоне.
— Это как?
— А так. Числишься при штабе бригады, а живёшь и кормишься у меня, — Гурьянов сел обратно. — И на объекты ходишь не как проверяющий, а как человек, который сам полезет.
Он поглядел на меня.
— Разница, Ковалёв, в одну строчку в приказе. А по существу — во всём.
Я потом много раз вспоминал этот разговор.
Потому что в нём Гурьянов, сам того не заметив, объяснил мне вещь, которую я в первой жизни знал по своей работе и совершенно забыл.
Человек, который проверяет, и человек, который делает, — это разные люди. И как только ты перестал делать, тебе перестают говорить правду. Не из вредности, а потому что ты уже с другой стороны стола.
Я это записал в тетрадь в тот же вечер.
Пятнадцатым пунктом, там, где шло «чего делать нельзя»:
«15. Нельзя проверять то, чего ты сам не делаешь. Тебе станут врать, и врать будут вежливо, а ты не заметишь».
Седьмого октября на плацдарм приехал человек из инженерного управления фронта.
Не приехал — приплыл, ночью, на понтоне, вместе с досками и катушками провода.
Его фамилия была Астахов, он был подполковник, ему было под пятьдесят, и он был первым человеком за два месяца, который выслушал меня и не удивился.
Он нашёл меня сам.
Пришёл в траншею среднего яруса, где мы в тот час крепили плетнём осыпающуюся стенку, спросил, кто Ковалёв, и сел на бруствер, не глядя, чистое там место или нет.
— Работайте, работайте, — велел он, увидев, что я поднимаюсь. — Я погляжу.
Он просидел на бруствере минут сорок.
Смотрел, как мы крепим стенку, как режем лозу, как двое таскают глину, и один раз спросил, почему мы вбиваем колья с наклоном.
— Чтоб при осадке они не выходили, товарищ подполковник. Прямой кол глина выдавливает за неделю.
— За неделю, — повторил он и что-то отметил в блокноте. — А наклонный?
— Наклонный держит месяца полтора. Дальше не проверял, мы тут четвёртые сутки.
Астахов усмехнулся.
— Полтора месяца вы откуда взяли, ежели четвёртые сутки?
Вот тут я на секунду замер.
Потому что взял я это из первой жизни — из опыта установки анкеров в грунт, который к сорок третьему году не имел ни малейшего отношения.
— Прикинул, товарищ подполковник, — выговорил я. — По тому, как оседает.
Он поглядел на меня поверх блокнота.
И ничего не спросил.
Он вообще, я потом заметил, задавал вопросы только про дело и никогда про человека, — и это, наверное, единственная причина, по которой наш с ним разговор состоялся.
— Ковалёв, — произнес он часа через полтора, когда мы кончили стенку и сели передохнуть. — Я прочёл вашу записку про склон.
